Дешевка

      Никогда не думал, что проснусь в одной постели с женщиной. Но вот, пожалуйста – по соседней подушке разметались длинные локоны, из слишком большого выреза мужской футболки выглядывает обнаженное плечо. Она лежит ко мне спиной недвижно, не знаю, спит или только притворяется. Тихое дыхание можно услышать, только если очень напрячь слух.       Именно это я и делаю – минуту, две, три. Просто слушаю, вперившись воспаленными глазами в блуждающие по потолку тени. Стыдно, что уснул. Жалею, что проснулся. Нервы – туго натянутая струна, тело – кусок расхлябанной плоти. Реальность бурит виски острым сверлом, терзает жестокими клыками каждую клеточку.       Обычно я сплю на другой стороне кровати. На этой доводилось лишь дважды. В ту ночь, когда я прошелся по краю. И сегодня – когда по краю решил пройтись он. Боже, как же я его ненавижу. Дешевый позер. Мог придумать что-то свое? Нет, он просто взял и спер мою фишку.       Это была моя фишка – пытаться умереть.       В глубине души еще тлеет надежда, порожденная диким отчаянием, что все это окажется ночным кошмаром, наваждением, розыгрышем... Но время идет, ничего не происходит – я не просыпаюсь в холодом поту возле него, здорового и невредимого, не прихожу в себя в палате с мягкими стенами, не вбегает в дверь бригада телевизионщиков, и все по-прежнему: тени на потолке, женщина рядом, комната, наполненная вещами, один взгляд на которые порождает в груди клокочущую истерику. Взять хотя бы ловцы снов, или, выражаясь его словами, «индейские финтифлюшки» – еще вчера, сука, всего лишь прошлым утром он допытывался, правильно ли они висят, не нужно ли их заряжать и почему они не работают, раз ему приснился кошмар.       – Что за кошмар?       – Про зубы.       – Типа они вываливаются?       – Не, наоборот. Как будто они начинают расти и расти, и я ими зарастаю с головы до пят.       Я корчил неприязненную моську и выяснял подробности. И смеялся, уткнувшись ему в плечо, а он дергал меня за нос и говорил, что я могу глумиться над чем угодно, кроме кошмаров про зубы, потому что это вообще не смешно, но я, разумеется, только смеялся пуще. Потом мы поехали на аттракционы с его семьей, и был такой классный день, а потом...       Сегодня я здесь без него. Тоже просыпаюсь от кошмара, но лишь чтобы оказаться в другом, гораздо худшем. Даже не уверен, есть ли у меня право тут находиться. И я не только про эту квартиру, а, наверное… про весь мир.       Болезненный разум ищет выход, ищет спасение – и в итоге находит; на горизонте возникает четкая цель, задача, которую я себе ставлю, и от этого даже немного легчает. Откидываю одеяло, тихо нашариваю на прикроватном столике пульт, включаю кондиционер, чтобы он немного заглушил шум предстоящих шагов и возни. Затаив дыхание, смотрю на оголенное плечо по соседству – не дернется ли? Предельно осторожно соскальзываю на пол, чтобы матрас, не дай бог, не колыхнулся и не издал ни звука. Крадусь на цыпочках к стеллажу, который мы так усердно собирали после моего переезда. Короткое путешествие – словно путевка в боль; усердно стараюсь не замечать, не вдумываться в раскиданную на кресле одежду, в черный экран телевизора, по которому обычно бегают футболисты, в расписной джембе, в очередную кружку, не донесенную до раковины... Стиснув зубы, фокусирую взгляд на цели своего назначения, деревянном предмете на одной из полок. Осторожно снимаю сверху аниме-фигурки и скетчбуки, кладу руку на холодную лакированную поверхность, отчетливо ощущая пальцами оставленный тесаком след. Мешкаю; может ли хоть кто-то на свете открыть советскую шахматную доску, ни разу не громыхнув тяжелыми фигурами внутри? Блядь, каким тупорылым идиотом надо быть, чтобы сныкать в нее такой важный предмет?       – Саня? – слышу сзади сдавленный голос; потревоженная шумом, Леся приподнимает голову от подушки и трет лицо. – Все норм?       Даже не знаю, как ответить. Норм... Ничто нихуя не норм для нас обоих, и она понимает это, как никто другой, так что ее вопрос, скорее, продиктован элементарной вежливостью.       – Да, прости, что шумлю. Я искал лекарство.       Шесть утра, за окном уже рассвело, но плотные шторы плохо пропускают свет, и я уповаю на то, что она не станет вглядываться в мой сумрачный силуэт и задаваться вопросом, почему я ищу лекарство в долбаной шахматной доске. В общем-то, я почти не вру; то, что мне понадобилось, безусловно является лекарством, хотя и довольно специфическим.       – Тебе помочь?       – Нет, я уже нашел. Пойду приму. Отдыхай.       Я говорю так, но продолжаю стоять у стеллажа без движения, осознав, что проебался. «Пойду приму», нахуй... Надо же было такое сморозить! Она наверняка знает о моей попытке самовыпила, Саша ведь сливал ей все. И теперь она насторожится, не даст мне спокойно запереться в ванной и выполнить свою миссию... Или наоборот? Если так вдуматься, зачем ей нянчиться со мной и меня спасать? Все это время она усердно оставалась доброй и участливой, но я уверен – она ненавидит меня. А как иначе? Она знает о нашей с ее братом ссоре, она прекрасно понимает, куда он мчался на машине по загородной трассе посреди ночи, по чьей милости он оказался в ебаном кювете…       Ха... Как бы она ни старалась, никто на свете не возненавидит меня сильнее, чем я сам.       Я прячу свое «лекарство» в карман треников, быстро беру из аптечки бинт и сую туда же, а для вида хватаю большую упаковку обезболивающего. Несу ее подчеркнуто открыто: ну да, у меня трещит башка, да и кто в здравом уме станет травиться парацетамолом? Леся, впрочем, относится к моему дефиле довольно равнодушно, больше сосредоточенная на своем безмолвном телефоне. Созерцает горящий экран, блокирует, вздыхает, трет покрасневшие глаза; я видел эту картину не раз за те два часа, что мы провели в больнице: она заносила палец над списком вызовов, но так и не нажимала – боялась позвонить родителям. Говорит, они уже не молоды, могут тяжело отреагировать на такое, а мы даже не знаем, какие прогнозы, и к нему все равно не пускают, и зачем заставлять их нервничать…       Мне кажется, есть еще какая-то причина, но я так и не набрался смелости спросить.       Для убедительности я несколько минут торчу на кухне – нарочито громыхаю стаканом, шумно наливаю воду, жду, пока растворится шипучка. Может, и хорошо будет ее выпить – если повезет, немного притупятся ломота в теле и пульсирующая долбежка в висках. Сижу, привалившись к стене, не зная, куда деть глаза, пока меня преследует чувство некого бескрайнего абсурда; я захлебываюсь в искреннем недоумении: почему все вещи, которые принадлежали ему, которыми он пользовался, все еще здесь, стоят, лежат, как ни в чем не бывало? Почему его тостер здесь, его микроволновка здесь, его кофемашина здесь, а сам он в чертовой реанимации? Разве это правильно? Разве так бывает?       Я знаю: бывает. Бывает, увы. Я уже проходил через подобное, когда матери не стало. Прикрываю глаза, не в силах больше созерцать будничную, безмятежную действительность, которая так резко контрастирует с моим внутренним состоянием; от обезболивающего по телу расходится ватная усталость, я роняю голову на грудь, увязаю в темном мареве воспоминаний…       Даже не представлял, насколько хорошо я запомнил тот день. Казалось, в памяти он подернут плотным туманом, но теперь детали встают, как живые, вплоть до самой мельчайшей – запах рвоты и мочи, тусклый свет торшера, выцветшие засаленные обои, продавленный диван, журнальный столик, пивная полторашка, забившаяся под ногтем грязь; неестественная поза, спутанные волосы, отрешенное лицо с остекленевшим взглядом… Я убил ее. Убил своим равнодушием. Я считал, раз она не заботилась обо мне, то и я о ней не должен. Я мог бы проводить с ней больше времени, убедить ее бросить пить и пойти лечиться…       Я убил равнодушием и другого своего родителя. И в моем сне, темном и липком, как гудрон, щекой на журнальном столике со стеклянными глазами лежит вовсе не мать.       – Нет… Саша… нет…       Зажимаю рот обеими руками, чтобы заглушить рыдания. Не знаю, уснула Леся снова или нет, но я не хочу, чтобы она вышла из комнаты и отправилась меня проверять. Бесшумно скользнув в ванную, плотно закрываю и запираю за собой дверь… Пальцы невольно задерживаются на позолоченном металле задвижки; отремонтирована собственноручно после того, как Саша ее выломал, когда я нажрался тех гребаных таблеток. Он предлагал, как это любит, вызвать мастера, а я закатил глаза и сказал:       – Господи, это же просто задвижка, я что, сам ее не сделаю?       Таким тоном, будто для меня это проще пареной репы. А сам представления не имел, как к ней подступиться. На следующий день три часа шарился по «Леруа» и потом еще столько же тупил с отверткой над дверью – все ради того, чтобы вечером он оценил результаты моих трудов и одобрительно потрепал по голове:       – Ну ты у меня рукастый.       Я безразлично пожал плечами, мол, раз плюнуть. А сам каждый раз, стоило взгляду упасть на эту задвижку, вспоминал его слова и надувался от гордости, как индюк последний.       Теперь я чувствую одно только разочарование.       Утираю слезы и сопли, вынимаю из карманов принесенное добро, кладу на стиральную машину; туда же отправляются и штаны. Сажусь в одних трусах на бортик ванной. Я люблю брать какую-нибудь тряпку в рот, когда делаю это; обычно я закусывал ворот футболки, но сейчас, бегло оглядевшись, нахожу кандидата получше – небрежно повешенное на змеевик махровое полотенце. Сдергиваю его, зарываюсь носом; пахнет сыростью, Сашиным телом и Сашиным шампунем, боже, оно достойнейший соратник, чтобы сыграть в «извлеки урок из всех допущенных ошибок».       Впрочем, даже не знаю, с чего начать, учитывая, что прямо сейчас я сам себя чувствую ошибкой, и всю свою жизнь нахожу ошибкой, от и до. Наверное… с тех студенческих снимков? Они переехали со мной (те, которые я не сжег), спрятаны в той же шахматной доске. Вот прикол бы был, если бы Саша однажды взял ее, а оттуда бы вывалились его фотки и канцелярский нож; он стопудов зыркнул бы на меня с выражением, достойным лучших мемов. Хотя как-то он признался, что шахматы – не его стихия, вот его мать – да, страстно их любит. Если я вдруг когда-нибудь смогу ее обыграть, то снищу ее расположение, а значит, и уважение всей семьи. Я удивился:       – Она имеет такой авторитет?       В моем представлении, клан Болотных держал в ежовых рукавицах именно Глеб Викторович, тогда как Кристина Николаевна была скромной провинциальной женщиной. Но Саша на это лишь заржал:       – Семьей командует папа, а папой командует маман. Сечешь? Иерархия.       Так странно, что я даже не задумывался о существовании всех этих людей, пока отчаянно взращивал в себе ненависть к нему, впервые отыскав тот конверт со старыми фотками. И чем-то все эти люди занимались, работали в клинике, давали званые ужины или что они там нахер обычно делают, а в то же самое время некий Александр Шоров вынашивал план мести к их любимому сыну, брату, дяде; точил нож, регался на сайте знакомств, свайпал влево до туннельного синдрома, пока не наткнулся на злополучную ненавистную физиономию. Так что… можно сказать, что ошибка кроется в фотках, в надписи на журнальном столике, в моей лжи, в спрятанном на дно рюкзака ноже; в том ресторане, где мы впервые встретились; в ночном такси, где я начал осознавать, что рядом со мной живой человек, не имеющий ничего общего с тем, которого я выдумал; в номере отеля, где я узнал, что фантазировать об убийстве и совершить его – не одно и то же… Но это будет лишь поверхностное заключение. Если копнуть глубже, станет ясно: все перечисленное – лишь следствие. Истинная ошибка кроется в том, чтобы жить в каком-то своем маленьком мирке, оторванном от реальности, жалеть себя и лелеять боль вместо того, чтобы пытаться с ней справиться.       Я зажимаю полотенце зубами, беру со стиралки свой старый верный канцелярский нож, такой же черный, как и моя убогая душонка. Выдвигаю лезвие почти полностью, без колебаний наношу первый порез по всей ширине бедра.       Урок номер раз. Никогда не желай никому смерти. Ты можешь и передумать, а вот вселенная услышит твои мольбы. И, пусть и запоздало, ответит на них.       Да, какая-то часть меня все еще пытается спихнуть вину на вселенную, богов, судьбу, чтобы уменьшить хоть немного непомерный груз на плечах. Там, в больнице... Может быть, потому, что я усиленно пытался абстрагироваться от происходящего, чтобы окончательно не слететь с катушек, я впервые взглянул на наши отношения со стороны – и ужаснулся тому, что увидел. Отец с сыном. Отец с сыном. Мы прокляты, это очевидно, прокляты высшими силами за то, что мы делаем. Отец с сыном – где это видано? Как мы вообще могли полюбить друг друга, как нас могло друг к другу влечь? Разве природой не заложено, что родственники не должны испытывать подобные чувства? Мы неправильные, мы сломанные, само мироздание пытается вытолкнуть нас из собственного полотна...       Прокляты. Смешно. Я не проклят, я и есть проклятие. Даже если высшие силы и существуют, они нервно курят в сторонке, глядя на все, что я творю. Теперь я отчетливо вижу: именно я принес хаос в Сашину жизнь. Да, он пережил нечто реально хуевое, и это определенно оставило на нем след, но он был стабилен, и он был в порядке, пока на горизонте не появился я со всем своим дерьмом: ложью, воздетым ножом, снова ложью, обвинениями, истериками, паническими атаками, игрой в жертву... За всей своей неуравновешенностью, тревогой, проблемами с башкой я даже не замечал, что постоянно дергаю, толкаю, расшатываю его, как висящую на одном гвозде заборину, как готовый вывалиться зуб. А когда наконец осознал, пусть чудовищно поздно, но все же осознал – все, что я смог сказать ему, это... «живи дальше со своими чертовыми шрамами»?       Ни за что на свете мне не было так стыдно, как за эту фразу. Да и за многое другое, что я наговорил. Так что вовсе не его угрозы – собственные слова отравляли меня все то время, пока я бежал по улице, ехал в метро, трясся в электричке, шатался по ночному поселку неприкаянным призраком. Я думал: иногда ты живешь своей маленькой жизнью, кормишь котов, помогаешь соседям и всячески пытаешься быть хорошим, но именно такие моменты показывают твое истинное лицо... Лицо, которое я обнажил прошлым вечером в салоне его машины, пугало своим уродством. Я пытался побороть стыд мыслями о том, что у меня имелись все основания, что он тоже был неправ, и это почти сработало... Однако – трасса, кювет, реанимация; стыд не просто вернулся и не просто усилился, он превратился в беспомощный крик отчаяния, в чистую агонию совести. Все слова, которые я произнес, сжигали меня изнутри бушующим ядовитым пламенем, когда я думал о том, что, возможно...       (Я не могу, не могу, соленые слезы градом катятся по щекам, падают вниз, разъедая ровные длинные порезы, которые я наношу один за другим; боль не помогает, она не помогает, она словно крохотное перышко на одной чаше весов, когда на другой – тысяча тонн свинца...)       ...возможно, это будут последние слова, что я ему сказал.       Урок номер два, очень простой. Думай, прежде чем говорить. «Слово не воробей» – не какая-то заезженная фраза, а мудрейшая из мудростей, которую следует повесить на стену в золотой раме. А лучше выбить на обратной стороне век, чтобы никогда ее не забывать.       А вот сообщения... Сообщения, ха. Они, пожалуй, воробей. Все сообщения с оскорблениями и угрозами он стер, они исчезли, испарились, словно их и не было. Осталось лишь шесть. Шесть белых пузырьков на зеленом фоне, лезвия прямиком в сердце, слова, которые он мне так и не донес.       «Прости, что накричал на тебя. И что сделал больно. Мне очень жаль. Я так хочу поговорить с тобой. Перезвони, прошу».       «Тебя, наверное, это разозлит. Но я позвонил Лесе. Сказал ей, что мы поссорились. Так уж вышло, что она единственная на целом свете может вправить мне мозги. И она снова это сделала, хотя я и сопротивлялся, хах. Она во всем права. И, думаю, ты тоже. Ты имеешь право знать, что живешь с психом. Не знаю, есть ли разница между психом, притворяющимся норми, или норми, притворяющимся психом. Наверное, эта грань уже давно стерлась для меня. Но я точно знаю, что не желаю тебе зла. Хотелось бы сказать, что желаю добра, но наверное, я вел себя слишком эгоистично, чтобы ты мог поверить в это. Если ты хочешь расстаться, я не буду тебя удерживать. Но прошу, давай поговорим. Хотя бы в последний раз».       «Ты назвал меня лжецом. Да, я такой. Видишь ли... У меня в этом большой опыт. Я с детства учился лгать так, чтобы верить в это самому. И вовсе не забавы ради. Я прекрасно понимаю, что это никоим образом не оправдывает мое поведение. Наоборот, я хочу сказать, что я, кажется, снова лгу тебе и верю в это сам. Я говорю, что не буду тебя удерживать, но...»       «Господи, я так запутался. Сан, прошу. Включи телефон. Поговори со мной».       «Я буду лечиться, обещаю. Только не оставляй меня».       «Я люблю тебя. Пожалуйста. Я люблю тебя».       Урок номер три. Не перечитывай до пятен в глазах сообщения, которые отправил тебе любимый человек перед тем, как улететь в кювет. Не рыдай до хрипоты, ловя на себе осужденные взгляды водителя. Не задыхайся от панической атаки на заднем сидении такси.       Чувства непрерывно сменялись, словно бьющиеся о скалы волны, и иногда накатывал гнев. Я злился на каждую буковку, на каждое слово, которое он отправил. Мне хотелось вломиться внутрь, продраться через все лестницы, двери и медперсонал, упасть на колени возле его койки, затрясти его, обмотанного бинтами, облепленного трубками, и заверещать: разве это похоже на любовь, ублюдок?! Разве, если любишь кого-то, улетаешь в ебаный кювет?! Разве не ты обещал, что мы будем жить вечно, разве это не твои слова?!       Я бесился, что все это случилось не со мной. Что не довел дело до конца в ту ночь, когда наглотался таблеток, или хотя бы не пострадал сильнее; лучше бы я валялся в реанимации, а он – мучился в неизвестности... Но гнев стихал быстро, я пресекал эти мысли, и мне казалось, я думал их только для того, чтобы добавить самому себе вины. Внутри тлело смутное чувство, что вот еще чуть-чуть надрыва, еще щепотка боли – и я не выдержу, вырублюсь, упаду, и весь этот чудовищный кошмар закончится для меня; я тоже окажусь на больничной койке, а душа моя – в таинственной потусторонней дымке, где будет дрейфовать до тех пор, пока не найдет его и не воскликнет: ну ты чего такое учудил, Саш? Идем со мной, на свет, на звук...       Пусть наши попытки отойти в мир иной разделяет меньше месяца, нельзя их сравнивать. Моя – инфантильное бегство, его – несчастный случай. Или?.. Я все время думаю... Вернее, я вовсе не хочу об этом думать, но не могу перестать, один и тот же вопрос мелькает то тут, то там, как блуждающий огонек: он ведь это не специально?..       Ведь мы не знаем, что именно случилось. Других участников ДТП нет. Он просто вылетел с трассы и врезался в дерево. Единственное нормальное объяснение – на дороге возникло что-то: препятствие, человек, дикое животное...       Или призрак. Кажется, Леся тоже допускает, что это мог быть призрак. Возможно, призрак того, из-за кого мы и повздорили вчера?       Да... Велик соблазн повесить всех собак на этого долбаного Яна – не случись его в Сашиной жизни, у нас бы не было причин для ссоры, так? Однако винить человека, о котором нихуя толком не знаешь, психологически затруднительно; с тем же успехом я мог винить создателей автомобилей, людей, прокладывающих трассы, да хоть даже матушку-природу, придумавшую ночное время суток и деревья, в которые так удобно врезаться. Сидя в больнице, пару раз я косился на Лесю и думал: не расспросить ли обо всем сейчас? С одной стороны, момент выглядел ужасно неподходящим: все наши мысли были обращены к Саше в настоящем, и выпытывать о его прошлом казалось неуместным, да и именно мое любопытство стало триггером нашего конфликта и привело к столь печальным последствиям... С другой стороны, в этот раз мотивом моих расспросов было бы вовсе не любопытство: погружение в диалог хоть немного скрасило бы ожидание и отвлекло нас от суровой действительности. Он писал, что позвонил Лесе и рассказал о нашей ссоре; интересно, о чем они говорили? Что он подразумевал под «вправить мозги»? И зачем он «с детства учился лгать»?       Возможно, я бы и осмелился озвучить эти вопросы, находись мы в более спокойной обстановке, но мы пребывали в обители мук, в самом средоточии страданий; не могу передать словами, в какой ужас меня ввергало то, чему я периодически становился свидетелем. Синяки, раны, кровь, люди хромающие, люди на каталках, стонущие, плачущие, бессознательные... Лишь этой ночью я понял, что под мою ненависть к медицине все это время маскировался бескрайний, животный страх перед ней. Воображение рисовало, как несколько часов назад на такой же каталке сюда ввозили Сашу; я яростно мотал башкой, пытаясь выкинуть из нее эти образы, но не мог; я ловил еще одну паническую атаку, и следом еще, в вонючем больничном туалете... Думал я и о том, как милосердны были бабушка и мать, уйдя быстро, не вынуждая меня посещать эту цитадель кошмаров. Я отчаянно пытался трансформировать страх обратно в ненависть, я мысленно желал всем сотрудникам больницы гореть в аду, осыпал проклятиями, обзывал всеми ругательствами, которые мог вспомнить...       Урок номер четыре. Не следует ненавидеть врачей. Даже если они ходячее равнодушие и цинизм на ножках, даже если они ничего толком не говорят и не пускают тебя к человеку, ради которого ты здесь находишься… Они единственные могут хоть что-то сделать.       Ты – ничего. Ты уже сделал все, что мог. И нет смысла искать виновных нигде, кроме отражения в зеркале.       Полотенце изрядно намокло от слюней, нога похожа на небрежно записанную партитуру: красные полосы – нотный стан, выступающие на них капли крови – ноты. Место на левом бедре заканчивается, дальше – колено, поэтому я перехожу на правую сторону. Клянусь, я клянусь, я больше не ослушаюсь ни единого его слова, я буду смиренным и покорным, я не издам ни звука, не ступлю ни шага без его разрешения; если он захочет, чтобы я учился – пойду учиться; захочет, чтобы я стал его рабом – стану, глазом не моргну. Я сделаю все, абсолютно все, пусть только выживет, умоляю...       Мое надругательство над правым бедром прерывает хлопок двери туалета по соседству. В панике складываю нож, включаю воду для шума. Открываю бинт, начинаю суетливо наматывать – портки светлые, если напялю их без него, на ткани проступят свидетельства моего неприглядного хобби. Вспоминаю, как бинтовал Саше руку здесь, как он назвал меня «сексуальным медбратиком» и внезапно поцеловал; блядь, какой же я уебок, я же дал ему слово, что завяжу, что больше не буду резаться...       Слышу смыв, затем хлопает дверь. Леся дергает ручку, деликатно стучит дважды. Опережая ее вопросы, кричу:       – Сейчас! Я моюсь! Одну минуту!       Наспех заканчиваю с перевязкой, натягиваю штаны, прячу все подозрительное в шкафчик под раковиной. Распахиваю дверь; Леся приваливается к дверному косяку, окидывает меня усталым взглядом опухших глаз.       – Выглядишь не айс.       – Знаю.       Не позволив мне выйти, она шагает внутрь, смотрит в зеркало на свое помятое лицо, на растрепанные волосы, на задравшуюся и перекошенную футболку, даже не пытаясь ничего поправить.       – Хотя я тоже.       Пару раз переводит взгляд между нашими отражениями, будто сравнивая, кто же все-таки выглядит паршивей. Моет руки – без мыла и не особо тщательно, Саша бы не одобрил. Зато он от души похихикал бы над тем, как несуразно сидят на ней его шорты. Решение поехать ночевать к нам было довольно спонтанным, и мне пришлось подыскивать Лесе сменную одежду из того, что имелось в шкафу. Впрочем, «подыскивать» – не совсем подходящее слово; я попросту схватил то, что подвернулось под руку, а она не стала возмущаться. Нам обоим было не до моды, да и меня, помимо прочего, уже тогда начало крыть: как же так, его одежда здесь, а сам он...       – Жрать охота, – с минуту отрешенно постояв посреди кухни, мрачно констатирует Леся. Я, начавший приземляться на стул, подскакиваю:       – Приготовить тебе что-нибудь?       – Не, – отмахивается она, будто я предложил несусветную чушь, а потом кивает на холодильник. – Можно я, это... какой-нибудь бутер сварганю?       – К-конечно! Бери все, что захочешь...       – А я раньше так и делала, – издает она грустный смешок. – Просто приходила сюда и внаглую объедала своего братюню. Но теперь как-то неловко.       – Перестань...       – Ну гляди, потом пожалеешь! – она тыкает в меня пальцем, а затем хищно потирает руки. – Так, если ничего не изменилось, в этом шкафчике должны лежать снеки...       Она открывает дверцу и приподнимается на цыпочки.       – Ого, там сзади подушечки? Моя их хотеть...       Пытается дотянуться до коробки, но ей не хватает роста. В услужливом порыве я подбегаю и делаю то же самое. Леся хлопает ресницами, вкрадчиво уточняет:       – Ты правда думаешь, что у меня не получилось, а у тебя получится?       Поворачиваюсь, на пару секунд зависаю. Ну да; я ведь ниже ее. Склоняю голову, дрогнувшим голосом говорю:       – Да, я идиот.       Хватаю стул, подставляю его, вскакиваю и достаю коробку. Отдаю Лесе, а по щекам уже струятся слезы, и я понимаю, что не успею убежать и спрятать куда-то эту некрасивую истерику, да и сил у меня нет, поэтому просто обмякаю на том же стуле и вою:       – Да, я идиот! Последний кретин! Это все из-за меня! Из-за меня все это случилось с ним, из-за меня мы поругались, прости, прости, я полное ничтожество!       – Ну-ну, Сань, чет тебя совсем накрыло, – Леся озадаченно запускает руку в коробку, шуршит пакетом. – Вот, покушай...       Она сует пригоршню подушечек мне прямо в зареванное лицо, словно пытается покормить кота с руки. Отрицательно верчу башкой, но Леся оказывается настойчивей и вынуждает принять нежеланное угощение. Жую его против воли, продолжая судорожно всхлипывать, а моя кормилица зачерпывает еще подушечек и кидает уже в свой рот. Кухня наполняется задорным хрустом.       – Ты в курсе, что я последняя с ним говорила? – замечает Леся, дожевав свою порцию и зачерпывая новую. Прислонившись к тумбе, кидает взгляд в окно и вздыхает. – И наш разговор тоже был не самым мирным. Так что если ты виноват, то и я не меньше.       – Нет, нет... Дело не в разговорах. Если бы я не уехал...       – Если бы да кабы, в носу выросли грибы. М? – она протягивает мне коробку. В животе урчит, после кратких раздумий я несмело нашариваю еще подушечек, пытаюсь продолжить мысль:       – Если бы я вел себя по-взрослому, не сбежал, не выключил телефон, ему бы не пришлось ехать и меня разыскивать...       – Может, тогда он бы поехал куда-то еще и впаялся даже хуже. Мы же не можем знать. Слушай... Если только это не ты внезапно выскочил перед его машиной посреди дороги, то и твоей вины тут нет. Это же был не ты, м? – она склоняется и пристально вглядывается в мое лицо, при этом продолжая жевать подушечки. Шмыгаю носом:       – Не я.       – Ну вот. – Она закидывает в рот очередную партию и отдает мне коробку, берет в другом шкафчике стаканы, деловито наливает из холодильника молоко. – Мы не должны сидеть и посыпать голову пеплом. Потому что ему совершенно точно это не поможет. Понимаешь? Здесь нужны положительные... энергии.       С надеждой вскидываю к ней мокрое лицо:       – Ты в них веришь? Ну, в энергии...       Беру стакан из ее рук, подношу к виску. Холодное стекло дарует разгоряченной башке слабое, но все же облегчение. Леся разваливается на стуле, отпивает свое молоко, покачивает тапкой на ноге – мало похожа на ту изысканную леди, которую я впервые увидел в ресторане, зато очень похожа на старшего брата.       – Да фиг знает... Но если они есть, то лучше подстраховаться, а? Во что я точно верю, так это в то, что есть какие-то внутренние ресурсы, импульсы, которые помогают организму выкарабкаться. Они обязательно сработают, если хочешь жить. А Саша хочет жить, я знаю. – Голос слегка надламывается; она сжимает губы, ободряюще улыбается, глаза наводняются слезами. – Потому что у него есть люди, которых он очень сильно любит.       Задумчиво смотрит в свой стакан, встает, заглядывает в холодильник, и до моих ушей долетает смутное бормотание:       – А вот на том свете его ждет человек, которого он очень сильно не хочет встречать.       

***

      Мне снится, что мы ссоримся в его машине. Куда сильнее, чем вчера – истошно кричим, кроем друг друга матом, едва ли не деремся. Не знаю, на какую тему. Но это и не важно. Черная «тойота» несется сквозь ночь по знакомой пригородной трассе. Мы так увлечены скандалом, что слишком поздно замечаем стоящего посреди дороги человека. Фары освещают бледную фигуру: это Саша, но это и не он. Визжат тормоза, машина делает финт вбок, удар, взрыв...       Распахиваю глаза. Не знаю, откуда в моей голове взялась эта сцена со взрывом. Наверное, из какого-то фильма. В конце концов, девяносто процентов моих представлений о жизни взяты из фильмов, аниме и книг.       А это равносильно тому, чтобы не знать ее вовсе.       Какой же я никчемный, господи. Разрезанные бедра горят огнем. Разум жжет стыд наркомана, вышедшего из завязки. Интересно, чувствовала ли нечто похожее мать, когда срывалась после очередного обещания бросить пить? Поворачиваюсь; Леси, с которой мы вновь легли спать после перекуса подушечками, рядом нет. И вообще нет в комнате. В панике сажусь на кровати, откидываю одеяло. Она же не уехала, так? Или, может...       Лоб покрывается испариной. Лесин голос доносится из кухни. Она говорит по телефону, кажется, и тон звучит как-то формально, подавленно. Хочется вскочить, узнать, в чем дело, но тело парализует страх. За ту минуту, что я слушаю ее через стену, не в силах разобрать ни слова, я успеваю пройти все стадии тревоги...       Потом голос стихает. Проходят еще полминуты, наполненные громким стуком моего сердца. Шелестят тихие шаги, дверь открывается; я не вижу выражения Лесиного лица – после рыданий на кухне решил все-таки снять линзы, – и потому в первый миг могу лишь гадать, благую или дурную она принесла весть...       – Я звонила в больницу. Ему стало лучше, перевели из реанимации в обычную палату. И посещение разрешено.       Я бросаюсь ее обнимать. Дальше все, как в тумане. Начинаем спешно собираться. Леся говорит, что сделает нам что-нибудь пожевать, а меня просит сложить его вещи. Я стою над раскрытой сумкой, драгоценное время идет, но я не могу пошевелиться; никогда никому не доводилось собирать вещи в больницу, понятия не имею, что необходимо. Можно было бы дойти своим умом, спросить у Леси или на крайняк загуглить, но я не способен ни на один из этих вариантов: тело дрожит, в голове неразбериха, и мысленно я уже мчусь в больницу, я уже там, стою рядом, держу его руку...       Леся выглядит радостной, но не настолько радостной, какой, по моему представлению, должна быть. И лишь в машине до меня доходит, почему. Какой же я тупица... Перевод в палату еще ничего не значит. Только то, что его жизни больше ничего не угрожает. Но какой теперь будет эта жизнь? Последствия ушибов головного мозга очень обширны. Что, если Саша нас забыл? Что, если он станет инвалидом? Или пошатнется его и так не идеальная психика?       Я пытаюсь осторожно выяснить, что об этом думает Леся, но она обрывает:       – Сорян, у меня проблемы с тем, чтобы одновременно вести и разговаривать. Так что я лучше сосредоточусь на дороге, ладно?       И так понятно, что она тоже волнуется. Послушно закрываю рот на замок: еще не хватало и нам куда-нибудь врезаться. Тогда я официально смогу считать себя талисманом несчастий.       Есть что-то мистическое в том, что он оказался именно в нейрохирургическом отделении. Никаких переломов, руки и ноги целы, и в общем-то он мог отделаться испугом и дюжиной гематом, но сильно ударился головой... Когда мы поднимаемся на лифте, Леся говорит:       – Давай договоримся: не плакать.       Внутри вскипает паника: что она имеет в виду? Что я плакса? Или что на зрелище, которое нас ждет, без слез не взглянешь? Честно говоря, подмывает заплакать уже сейчас, но я упрямо выдавливаю:       – Давай.       После паузы она вздыхает:       – По-любому заплачем.       – Ага, – подтверждаю я.       – Тогда так. Кто первый заплачет, с того пирожное.       – А как же диета?       – Диета пошла лесом, когда мы с тобой в шесть утра наворачивали подушечки. К тому же, я все равно проиграю.       В коридоре мы натыкаемся на какого-то чувака в белом халате. Леся с ее наметанным глазом понимает, что это врач, и спрашивает у него про состояние больного. Тот куда-то спешит, не особо настроен на разговор и к тому же неразборчиво бубнит себе в усы, из шквала терминов я понимаю, что лечение на данный момент консервативное, когнитивные функции еще не восстановились и «будем наблюдать». Леся пытается выяснить прогнозы, но тот не метеоролог и прогнозов не дает; она спрашивает что-то еще, он в ответ что-то бубнит, а я все думаю: господи, ну когда уже, когда?       Впрочем, спешка оказывается ни к чему. Нет, я не думал, что мы войдем в палату, а Саша попивает там чай и травит анекдоты. Но надеялся, что он повернется к нам, улыбнется и что-нибудь скажет... Однако очень скоро становится понятно, что ему сложно не только говорить, но и осознавать окружающую действительность. Глаза прикрыты, голова перевязана, на левой стороне лица множество кровоподтеков, на щеке – пластырь. Губы пересохли и растрескались, из-под простыни выглядывает голый торс, к сгибу локтя идет один катетер, из-под простыни тянется другой. Мы с Лесей не только сразу проигрываем, но и вовсе забываем о споре. Я на ватных ногах подхожу к койке, присаживаюсь на корточки, стискиваю его пальцы...       Он не реагирует. Леся встает по другую сторону, бережно прикасается к его плечу, тихо окликает:       – Саш?       Не поворачивая головы, он приоткрывает глаза, недолго смотрит куда-то в пространство пустым, бессмысленным взглядом. Затем вновь смежает веки. Сестра продолжает к нему взывать:       – Ты меня слышишь? Ты как? Тебе больно?       Он не отвечает. Я стискиваю зубы. Наверное, если и попытаюсь что-то сейчас сказать, лишь изойду на булькающие рыдания. Но мне и не хочется ничего говорить. Достаточно лишь того, что я держу его руку. Она живая, теплая. Он живой и теплый, и я держу его руку, держу его руку, держу его руку...       С обветренных губ срывается тихий звук – полу-стон, полу-кряхтение. Он вновь приоткрывает глаза, пытается что-то сказать. Мы синхронно придвигаемся ближе, напрягаем слух.       – Пить? – первой удается Лесе разобрать его бормотание. – А тебе можно?       Санитарка, которая хлопочет возле другой койки, бросает:       – Не давайте ему пить, его рвет.       Я бросаю на нее яростный взгляд. Ненависть к медработникам, которую я пытался в себе подавить, вспыхивает с удвоенной силой. Что за грубость? Никакой эмпатии... Леся поворачивается ко мне:       – Дай полотенце.       Я суетливо роюсь в сумке, достаю небольшое махровое полотенце, которое привез из дома, а она тем временем вынимает из своей сумочки бутылку воды. Смачивает ткань, увлажняет Сашины губы. Он едва реагирует на это, лишь слегка шевелит подбородком. Леся кидает полотенце на тумбочку, садится на край койки, кладет на свои колени его руку, поправляет прикрепленную к запястью белую бирку с именем.       – Мы так за тебя волновались. И сейчас волнуемся. Понимаешь? Ты просто обязан выздороветь. Мы не справимся без тебя.       Хочется дотронуться до его щеки, но я боюсь причинить ему боль или неудобство; хочется приложить к губам безвольную руку, но мы в палате не одни. Поэтому я просто сижу рядом, сжимаю шершавые пальцы, надеясь рано или поздно получить ответное пожатие; я уверен, мы с Лесей вместе гадаем, что ждет всех нас впереди.       Проходит, наверное, минут десять, прежде чем он снова открывает глаза. Мышцы лица подергиваются, складываясь в болезненную гримасу. Он шевелит губами, сухо откашливается, неразборчиво что-то шепчет. Мы подаемся к нему, он вновь и вновь повторяет то же короткое слово, но Леся сдвигает брови:       – Что? Я не понимаю.       – Он тебя зовет? – предполагаю я. – «Леся»?       Она вновь склоняется, прислушивается. Неуверенно переспрашивает:       – Лиса?       Растерянно озирает палату, пытаясь понять, о чем речь. И тогда я в первый – и, наверное, последний – раз в жизни являю миру чудеса сообразительности:       – Лиса, Саш? На дорогу выбежала?       Он издает еле слышный звук, напоминающий утвердительное мычание. Леся недоверчиво хмурится:       – Да ну. Лиса? Ты из-за лисы врезался?       Он отвечает после паузы, словно мы говорим по видеосвязи с задержкой сигнала. Но все же отвечает – хриплым, грубым шепотом:       – Да, да.       Как ни странно, меня не охватывает в тот же миг внезапная злость на лис, я реагирую на эту новость довольно смиренно. Чего не скажешь о Лесе; она даже вскакивает от переизбытка чувств, в уголках глаз блестят слезы гнева.       – Господи... Фрязин в прошлом году чуть не скопытился из-за кошки, теперь ты из-за лисы, у вас что, флешмоб какой-то?..       Хотя я полностью погружен в переживания за Сашу, ее слова не могут не привлечь внимания; недоуменно переспрашиваю:       – Из-за кошки?       – Угу! Потом расскажу, если хочешь. Если вкратце, полез на дерево кошку спасать и пизданулся вниз. – Первый раз слышу мат из уст Леси, что довольно доходчиво объясняет ее отношение к несчастному случаю, произошедшему с ее супругом. Она поджимает губы, шумно всхлипывает и нависает над Сашей: – Раз уж ваше величество соизволило вступить с нами в диалог, не могу не спросить: родителям сообщить? Что ты в больнице?       – Не, – отзывается он скупо, но на этот раз без раздумий. Леся понимающе кивает, мол, я так и предполагала. Продолжает расспрашивать:       – Раз помнишь про лису, значит, провалов в памяти у тебя нет? Ты все помнишь? Аварию?       – Мхм, – утвердительно кряхтит он.       Пытается подвинуться на койке, морщится, стискивает зубы. Только сейчас я начинаю догадываться, почему он почти не шевелится и не устанавливает с нами зрительный контакт: малейшее движение головой причиняет ему боль. Даже не могу представить, что он сейчас чувствует, как ощущает себя в этом мире. Боже, хоть бы ему стало лучше...       – Сан...       Он наконец-то шевелит пальцами, которые я держу, и пытается повернуться ко мне. Тронутый огромным усилием, с которым ему это дается, я чувствую, как по щекам ручьями бегут слезы. Тянет удариться в эмоции, начать причитать и молить о прощении, но я не думаю, что ему сейчас это нужно. Поэтому сдерживаюсь, пытаюсь выдавить из себя ободряющую улыбку:       – Я здесь, здесь, Саша. Что мне для тебя сделать?       – Не плачь, – шелестит он. Его сестра, у которой тоже глаза на мокром месте, взвивается:       – Ты ему тут будешь говорить «не плачь»? Ты тут будешь говорить «не плачь», а? Да если б ты сам себя сейчас видел, ты б вообще разрыдался!       Он моргает, в очередной раз кашляет, морщит лоб. Сипло уточняет:       – Красавчик?..       – Еще какой, – отзывается Леся горько, ласково поглаживая его руку. – Что ни в сказке сказать, ни пером описать. Как с обложки фильма ужасов.       И Саша, кажется, напрягает все свои внутренние ресурсы, чтобы выдать самую длинную и осмысленную фразу за все утро:       – Любимые вы мои человечки...       Потом прикрывает глаза и берет длительный тайм-аут. Но все же по каким-то трудно уловимым признакам он выглядит лучше, чем когда мы только вошли в палату. Периодически шевелится в постели, фыркает, облизывает губы, дергает конечностями. Словно наше пребывание рядом потихоньку вдыхает в него жизнь. И когда в следующий раз он нарушает молчание, его голос, пускай все еще хриплый и слабый, звучит слегка бодрей.       И он интересуется:       – Че с машиной?       – Серьезно?! – возмущаемся мы с Лесей уже в унисон. – Еще толком в себя не пришел, а волнуешься за свою гребаную тачку?!       Стоит ли удивляться, что этот человек остается невыносимым даже на больничной койке?       К счастью, в устремленных на нас зеленых глазах начинает появляться осознанность. И наконец-то, пусть слабо и неуверенно...       Но он улыбается.        

***

      На следующий день Леся обещает прийти в вечерние часы посещения, так как у нее работа, а я планирую с утра... но просыпаю. Едва ли спал нормально в последние двое суток, даже не осознаю, как на автомате отключаю будильник. Когда продираю глаза и смотрю на телефон, в панике подскакиваю; впопыхах собираюсь, дорога на общественном транспорте занимает куда больше времени, чем на машине, а добравшись, из-за волнения я забредаю не туда и теряюсь в жутковатых больничных коридорах... Какой же я чмоня. Из отведенных на посещение двух часов остается лишь четверть. Выбравшись из замысловатого лабиринта с помощью подсказок добросердечных прохожих, попадаю на отделение, влетаю в палату...       На койке, где вчера лежал Саша, сидит какой-то незнакомый мужик. Уставившись на него, оторопело лепечу:       – А где... пациент, который здесь был?..       – Мне-то откуда знать, – безразлично отзывается тот.       Другой мужик, более веселый, отрывается от телефона и откалывает смешную, по его мнению, шутку:       – Ну тут два варианта. Либо выписался, либо умер!       Он ржет, а я сползаю по стене. Очевидно, Саша не мог выписаться. Нет, он не умер... Не умер же, да? Нам бы сообщили... Но ему могло стать хуже, я читал, что при черепно-мозговых травмах после видимого улучшения может резко наступить ухудшение, вдруг его снова отвезли в реанимацию?       На непослушных ногах я добираюсь до сестринского поста.       – Болотный...       – Что?       – Болотный где?       Она долго ковыряется за конторкой, потом отвлекается на телефон, стучит по клавиатуре, а я схожу с ума от неизвестности. Как только в поле зрения появляется еще одна тетка в медицинской униформе, задаю ей тот же вопрос. К счастью, она откликается сразу:       – Так его в платную палату перевели.       Облегченно выдыхаю. Интересно, это дело рук Леси? Думаю, она бы мне сказала. Или Саша сам?.. Спешу к палате, номер которой мне назвали, без стука влетаю в дверь...       Здесь всего две койки, стены выкрашены в другой цвет, и обстановка выглядит побогаче, хотя все еще выдает бюджетность учреждения. На табурете возле Саши сидит немолодая женщина, а на прикроватной тумбочке в кувшинчике красуется букет ирисов. Фак, цветы, больным же приносят цветы, а я, олух, приперся с пустыми руками, да еще и с чудовищным опозданием.... Однако самому пациенту, кажется, на это по барабану: он безмятежно спит. Что касается посетительницы, она сидит неподвижно, сложив руки на коленях, с меланхоличным видом созерцая его лицо. Стройная, даже сухощавая, с прямой, горделивой осанкой. Одета с иголочки, на шее жемчужные бусы, ухоженные волосы заплетены в аккуратную прическу. Я узнаю ее почти сразу, а вот она явно не подозревает, кто я; одаривает меня непонимающим взором и сдвигает брови, когда я подхожу вплотную к койке с другой стороны.       – Здравствуйте...       Она продолжает смотреть на меня так, будто я что-то напутал и понапрасну беспокою честных граждан. И Саша, как назло, не может прийти на помощь. Сам он выглядит по-прежнему паршиво – бинты, гематомы, капельница, – но все же слегка получше, чем вчера. На нем футболка из тех, что я привез из дома, лицо чуть-чуть посвежело, на столике стоит наполовину пустая бутылка воды с трубочкой. Интересно, удалось ли ему попить? Перестало ли его рвать? Разговаривает ли он более связно, может ли сидеть? И мучает ли его боль?       – Как он? – объединяю все тревожащие меня вопросы в один.       Когда посетительница видит, как я дотрагиваюсь до руки ее сына, на точеном лице проступает такая брезгливость, будто на Сашу уселась большая навозная муха, а она не пытается прихлопнуть ее только потому, что тот мирно спит. Взамен решает припечатать меня высокомерной фразой:       – Вы со мной разговариваете?       Нда уж, не самое приветливое начало. Сердце колотится от волнения; тише, Сан, тише, помни: у тебя не будет второго шанса произвести первое впечатление. Подобру-поздорову убираю руку от Саши, выдавливаю из себя спокойную улыбку:       – Простите, я не представился. Вы ведь Кристина Николаевна? Меня зовут...       Она сурово зыркает, прикладывает палец к губам и машет рукой, мол, на выход. Обычно в сериалах богачи так машут прислуге. Несколько секунд я оторопело хлопаю глазами от такой бесцеремонности, но тревожить Сашин сон не хочу и покорно покидаю палату. Встаю в коридоре напротив двери, подперев стену, и нервно грызу заусенец.       Должно быть, произошло недопонимание. Не знаю, за кого она меня приняла, но уверен – если мы поговорим по-человечески, она изменит свое отношение… Да и право злиться у нее есть, так? Ее сын на больничной койке, а ей никто не сообщил. Хотя… как она в таком случае узнала? Начинаю строчить Лесе, но на полпути останавливаюсь. Она ведь на работе, а я буду отвлекать ее своими сообщениями; да и выглядеть все будет так, словно я не могу решить ни одну проблему самостоятельно. Прячу телефон; как только Сашина мать выйдет, я ей все объясню, извинюсь за то, что мы утаивали от нее такую важную информацию, и она наверняка смягчится…       – Кристина Николаевна, – окликаю я, когда она покидает палату и, делая вид, что меня не существует в природе, удаляется по коридору; мне приходится семенить следом, и она косится на меня, как на назойливую собачонку. – Здравствуйте еще раз. Простите, я не собирался будить Сашу. Просто хотел узнать, как он себя чувствует. Его врач что-то говорил?       – А кто вы, собственно, такой, молодой человек? – ни на миг не замедляя шаг, чеканит она сухо, продолжая стремительно разрушать образ добродушной женщины, который я выстроил в своей голове.        – Да, я... Меня зовут Саша, тоже. Вот. Мы с Сашей, – бегло озираюсь на предмет случайных слушателей, слегка занижаю голос, – ну... вместе.       Я прекрасно знаю, как выгляжу, когда волнуюсь: на лбу испарина, уши краснеют, глаза бегают. Жалкое зрелище. Но если Леся при знакомстве сделала все, чтобы я успокоился и расслабился, то ее мать перед собой такую задачу не ставит. Наоборот, пытается вогнать меня в худшее смущение своими надменными вопросами:       – Что значит «вместе»?       Нервно сглатываю, обхватив себя руками.       – Ну, это значит, что мы... встречаемся.       Под ледяным взглядом этой женщины мне начинает чудиться, что легче было бы сделать каминг-аут перед собственной матерью.       – Да неужто. И давно?       – Два месяца…       – Солидный срок, ничего не скажешь.       Она теряет ко мне интерес и принимается рыться в своей сумочке. Мы выходим в холл, она направляется к лифтам, поправляя макияж в карманном зеркальце; заметив, что я все еще ее преследую, отстраненно вещает куда-то в пространство:       – Да, я говорила с Сашиным лечащим врачом, ему нужен покой и качественный уход, чтобы как можно скорее восстановиться, так что я наняла ему профессиональную сиделку. А вы, сделайте одолжение, не приходите сюда больше и не беспокойте его. Я выражаюсь понятно?       – Нет, вообще не понятно, – я забегаю вперед и преграждаю ей путь. Внутри колотит, но я сдерживаюсь изо всех сил: это ведь Сашина мать, не могу же я вспылить? – Может, мы вместе не так долго, но мы любим друг друга, я волнуюсь за него, как я могу не приходить? Я вижу, что вы, кажется, осуждаете такого рода отношения…       – Послушайте, молодой человек, – выдыхает она устало. Огибает меня, нажимает на кнопку вызова лифта. – Не знаю, что вы там себе навыдумывали по поводу «отношений»… Для меня вполне очевидно, что мой сын переживает кризис среднего возраста, так что порой его тянет на какие-то... экстравагантные развлечения. Такое случается со всеми мужчинами. Конечно, не всегда именно в такой форме, но что тут поделаешь… Саша всегда избирал какой-то свой путь, недоступный нам, простым смертным. И поскольку это далеко не первая его блажь, я уверена, что это скоро пройдет.       Блажь?.. Ну... ладно, что ли. Понимая, что продолжать диалог бессмысленно, я разворачиваюсь, но она вдруг колко бросает мне в спину:       – И кстати, довольно любопытно, что вы со своей стороны вносите в эти так называемые «отношения»?       Я оборачиваюсь, позволяя ей смерить меня очередным презрительным взглядом.       – Сколько вам, вы вообще кто, студент? Учитесь где-то? – Я хмуро поджимаю губы, и она ухмыляется: – Похоже, что нет. Работаете? – Вновь не отвечаю, понимая, что все, что я скажу, лишь зароет меня глубже, и в ее глазах я все равно останусь ничтожеством; она насмешливо выгибает бровь. – Тоже нет? Что ж, по-видимому, Саша решил заняться благотворительностью. – Она скрещивает руки и вновь поворачивается к дверям лифта. – У него щедрое сердце, что всегда привлекало желающих присосаться к чужому кошельку. К счастью, я точно знаю, что у него есть голова на плечах, так что рано или поздно он бросит маяться дурью, женится и заведет нормальную семью. Увы, однажды я дала ему слово, что не буду вмешиваться в его жизнь, поэтому мне остается только смиренно ждать этого дня. А с вами мне больше не о чем разговаривать.       …По правде говоря, я всегда считал себя неконфликтным человеком и при любой агрессии в свою сторону старался сбежать или увильнуть, а если не получалось – молчал, терпел, уходил в себя. За годы травли в школе я никогда не пытался оскалить зубы в ответ, дать отпор Разину и другим хулиганам. Но всякий раз я утешал себя тем, что однажды все это закончится, я выпущусь из школы – и настанет взрослая жизнь, где не будет дурацкой, бессмысленной жестокости…       Но вот мне двадцать, я стою здесь и выслушиваю все это – и вновь терплю, вновь молчу. Только вот… с какой стати? Что мне до того, что это Сашина мать? Если она считает себя интеллигентной женщиной, а сама разговаривает подобным образом с человеком, которого видит впервые в жизни, и делает выводы о нем по одному только виду… разве тут нет никакой нестыковочки? Приехала из белорусской глубинки, а корчит из себя хрен пойми что? Считает, раз она старше и богаче, это дает ей право разговаривать со мной, как с дерьмом?       – Да, сейчас у меня нет работы, потому что я недавно переехал к Саше и еще не успел найти новую, – вдруг говорю я очень спокойным и очень вежливым тоном; на слове «переехал» Кристина Николаевна недоверчиво оборачивается. – А до этого я был продавцом алкомаркета в родном поселке. Контингент там не ахти, так что я повидал всякого, но, честно… С таким откровенным хамством сталкиваюсь впервые.       Одариваю ее едкой улыбочкой и ухожу прочь по коридору.       Через пару десятков шагов меня накрывает. Так бывает: на адреналине делаешь какую-то дичь, а осознание приходит позже, и тогда волосы встают дыбом. Бессильно приваливаюсь к стене, сражаясь с панической атакой. Лицо полыхает, в висках стучит, и я жду, что услышу позади гневный грохот каблуков и получу по затылку сумочкой… Мысленно хорохорюсь: пусть лупасит, сколько влезет, мы как раз в нейрохирургическом отделении.       Но все тихо.       Ха… Ладно, признаю: даже в Деда Мороза было верить не настолько тупо, как в то, что эта женщина может оказаться дружелюбной. Нет, в самом деле… Мы что, в ебаном турецком сериале? Она б еще мне денег предложила, чтобы я бросил ее сына. Или пригрозила бы нанять киллера. И это она еще не в курсе, что Саша попал в аварию, когда ехал ко мне – наверное, за такое она бы собственноручно меня в порошок стерла.       Вот что за бред? Сейчас совершенно точно не время доказывать друг другу, кто имеет право находиться рядом с Сашей, а кто нет. Мы даже не знаем, что с ним будет дальше. Нам бы сплотиться, вместе поддержать его, а не вот это вот все. И если его мать этого не понимает…       То дурак тут вовсе не я.       Я выпытываю у медсестры, почему Саша лежит и ни на что не реагирует. У той, по счастью, хорошее настроение, и она терпеливо объясняет, что он не мог сомкнуть глаз всю ночь, потому что мучился мигренями. Так что с ним все в порядке, просто ему дали обезболивающее и седативное, оттого он так крепко спит.       В оставшееся время я сижу возле его постели и рисую в скетчбуке объявление о розыске. В центре – красивая лиса с пронзительным взглядом. Сверху крупно пишу:       WANTED! Лиса-камикадзе       А внизу чуть мельче:       Особые приметы:       – рыжая;       – бесстыжая;       – любит бросаться под колеса черных «тойот камри».       В углу я пририсовываю человечка на больничной койке, в другом – искореженную машину с надписью «RIP». На пустом месте сбоку схематично изображаю, как мы с Лесей в слезах кушаем подушечки. Рисование помогает дать выход эмоциям, мне становится немного лучше. Перед уходом я вырываю лист из блокнота, складываю пополам и кладу под кувшин с цветами. А потом быстро, но нежно чмокаю Сашу в нос. Его сосед по палате провожает меня странным взглядом.       Пофиг.       Когда я почти подъезжаю к дому, на телефон приходит сообщение от Леси:       «Маман выписала мне знатный нагоняй за то, что я не рассказала про аварию. Кажется, кто-то из знакомых в больнице ей доложил. Я слышала, вы пересеклись. Как оно?»       «Норм».       «Она тебе чего-то наговорила?»       «Сказала, я отличная партия для ее сына, совет нам да любовь».       «Так и представляю. А потом побежала раздавать деньги сирым и обездоленным, да? Очень на нее похоже. Ну а если серьезно?»       «Попросила не приходить».       «Но ты же не будешь ее слушать, правда?»       «Нет, конечно, – пишу я. После раздумий добавляю: – С другой стороны, если она тоже будет приходить, я же не могу устроить с ней махач в палате, да?»       «Наверное, не можешь, – приходит в ответ, а дальше зачеркнутым шрифтом следует: – Хотя жаль. Я бы поглядела».       И гифка чувака, жующего попкорн. Слабо усмехаюсь. Леся на моей стороне. Не знаю, чем я заслужил царский подгон от вселенной в лице нее, но иметь рядом таких людей просто на вес золота.       И все же... Как я ни убеждаю себя, что вышел из разговора с Кристиной Николаевной если не победителем, то хотя бы не проигравшим, весь день я на взводе и никак не могу успокоиться. Произошедшая между нами стычка задевает меня куда сильнее, чем хотелось бы. В довершение получаю еще одно сообщение от Леси:       «Наверное, сегодня вечером тебе все же не стоит приходить. Мать собирается нанести повторный визит, и вроде бы отец с ней. Я тоже пойду с ними и потом расскажу тебе все, договорились?»       Черт. Я не сомневаюсь, что она расскажет, но хотел увидеть Сашу сам, поговорить с ним... Ладно, перебьюсь. По крайней мере, его родители при бабле, шарят в медицине и наверняка смогут растрясти необходимых врачей, чтобы те позаботились об их сыне по высшему разряду. А я, пытаясь перенаправить во внешний мир клокочущую внутри тревожную энергию, ставлю себе цель: сегодня же устроиться на работу. Увы, непосредственно сегодня меня не только не готовы трудоустроить, но даже пригласить на собеседование. Тогда я записываюсь примерно на десять разных собеседований на следующий день, причем на половину из них смогу попасть, только завладев маховиком времени... Похер. Проблемы завтрашнего меня. Потом я начинаю шерстить сайты буквально всех учебных заведений в Питере, искать требования для поступления, цены на обучение... Словно я усердно пытаюсь доказать Кристине Николаевне и самому себе, что я не просто двадцатилетний лоботряс из пригорода, сидящий на шее у Саши, а целеустремленный и амбициозный парень.       Кого обманывать... Я никогда не строил грандиозных планов на жизнь. Я просто мечтал мирно и скромно жить вместе со своим любимым человеком. Только вот этот человек – единственный, кто вдохновлял меня строить хоть какие-то планы, двигаться вперед, верить в себя – оказался в больнице по моей вине, а его мать ненавидит меня и считает безработным неудачником. И я ведь еще не знаю, как именно Саша выстраивает взаимодействие с ней. Нет, он вряд ли к ней прислушивается, но что, если она начнет капать ему на мозг и однажды он не выдержит? Что-то вроде «Ах, Саша, мы уже не молоды, когда ты наконец женишься и подаришь нам внуков?» И как же дико сложились обстоятельства: эта женщина никогда не узнает, что на самом деле у нее уже есть внук...       Вечером Леся, как и обещала, сообщает мне о состоянии пациента: его пичкают всеми необходимыми лекарствами по самое не балуй, но он пока не пришел в норму, говорит спутанно, в основном спит, мучается головной болью и головокружениями, его все время тошнит, так что есть и пить он не может. Но первым делом, когда увидел посетителей, начал спрашивать про меня. Кристина Николаевна скрежетала зубами, а Леся ему пообещала, что я приду завтра, и он очень обрадовался. Еще она присылает слегка смазанную – видимо, сделанную втихаря – трогательную фотку: мать пытается накормить тридцатисемилетнего сына кашей. Судя по его упрямо сомкнутым губам, тщетно.       Я сердечно благодарю Лесю за подробный доклад, а она спрашивает, можно ли ей заехать.       – Вот, Мишаня смотался на стоянку, забрал вещи из Сашиной машины, – говорит она, возникая спустя час на пороге, и протягивает черный пакет. – Еще он узнал, сколько будет стоить ремонт, но мы пока Саше решили эту сумму не озвучивать. Чтоб он лишний раз не волновался, хах.       – Да, это мудро. Он же души не чает в своей ласточке. Боже... – Я заглядываю в пакет и среди буклетов, зарядок, таблеток, салфеток и прочей ерунды, которая по большей части валялась у него в бардачке, вижу игрушечного крылатого поросенка. Достаю, прижимаю его к груди, вздыхаю: – А я голову ломал, куда он делся. Всю квартиру перерыл.       Интересно, для кого Саша взял его с собой в ту ночь – для себя или для меня? И что именно собирался с ним делать? В голове рисуется сцена: он цепляет игрушку на крючок, как наживку, и дразнит меня ею, чтобы заманить в машину. Или нет, круче: берет нож и приставляет к розовому боку, угрожая, что если я сейчас же не поеду с ним, поросенок превратится в бекон. Леся присаживается на обувную тумбочку и уточняет:       – Это он тебе подарил?       – Мы его в автомате выиграли. На второй встрече.       Она тепло улыбается. Потом, будто вспомнив что-то, шарит в заднем кармане, отдает мне знакомый айфон в серебристом чехле с растрескавшимся экраном.       – На полу валялся. Наверное, упал в момент удара. Я пока Саше временно принесла старый для связи, а этот надо бы в ремонт отнести.       – Хорошо, я этим займусь.       – Класс. Саша сказал, ты знаешь, где лежат деньги.       Хмыкаю и отворачиваюсь, пытаясь скрыть кислую гримасу.       – Конечно, как не знать. Это ведь самое важное для любителей «присосаться к чужому кошельку».       – Боже, – отвешивает Леся знатный фейспалм. – Ну что эта женщина тебе наговорила?       – Да забей. – Я бесцельно тереблю цветочек на голове свинокрыла. – Ничего сверхординарного, на самом деле. Что у нас никакие не отношения, а у Саши просто кризис среднего возраста, и его тянет на «экстравагантные развлечения», и что скоро он одумается и заведет нормальную семью.       – Сань, – Леся подается ко мне, осторожно кладет руку на плечо. – Я верю, что ты достаточно умный, чтобы не париться всерьез из-за всякой ереси. М?       Правда в том, что если все живущие внутри меня сомнения представляли собой некую болезненную дыру, то каждое слово Кристины Николаевны отзывалось эхом прямо в ее эпицентре. Это касалось и меня, и Саши, и наших отношений. Я ведь и до нее об этом думал, пусть и гнал такие мысли прочь от себя. Но я же видел, как Саша тянется к семье своей сестры, как любит проводить время с Василисой; потенциально он мог бы построить отношения с женщиной, вылечить свои проблемы с репродуктивной функцией и нянчиться уже с собственными детьми...        – Конечно. – Я не чувствую никакого права грузить своими дурацкими переживаниями Лесю, которая и без того была ко мне слишком добра. Накрываю ее руку своей, выдавливаю из себя улыбку. – Все в порядке. Не беспокойся. Спасибо тебе.       На последних словах мой голос вибрирует, но Леся с пониманием кивает, ободряюще приподнимает уголки губ и шагает к выходу. Кладет руку на дверную ручку, но медлит. Вздыхает, словно собирается с мыслями – или с духом. Не оборачиваясь, тихо говорит:       – Слушай… Если хочешь, я уйду и оставлю тебя в покое, наедине с этой свинкой и всеми твоими тревогами. Но если хочешь, можешь налить мне чаю, и я объясню тебе, почему мнение нашей матери о ваших отношениях не имеет никакого веса. Равно как и ее слова о «нормальной семье».        

***

      – …Я знаю, Саша не хотел тебе рассказывать о том, что было между ним и Яном. Честно говоря, он никому никогда не рассказывал. Если не считать его психиатра, все знаем только мы двое, я и он. Но почему-то когда мы с тобой встретились еще в первый раз, мне показалось, что он обязательно тебе откроется. Когда ты сказал, что нашел ту фотку… я подумала, что это какой-то знак. Да и Сашино столкновение с Наирой именно в тот день… Честно, в этом есть что-то жуткое, во всех этих совпадениях. Как будто Саша пытается обрести счастье, а Ян продолжает отравлять ему жизнь, даже из могилы.       Леся замолкает, уставившись в чашку, обхватив ее обеими руками и медленно покручивая туда-сюда. Ловлю себя на том, что непроизвольно копирую ее позу, предчувствуя, впрочем, что за время разговора мы так и не сделаем ни глотка. Чай перед нами – не напиток, он – маяк, связующее звено между реальным миром и тьмой прошлого, в которую мы собираемся погрузиться. И почему-то мне отчетливо вспоминается тот вечер на моей кухне, когда Саша явился ко мне за ответами: я ставлю перед ним дымящуюся кружку, он поднимает непонимающий взор, в миге от правды, которая не принесет удовлетворения никому из нас…        – Когда мы созванивались позавчера, накануне аварии, в человеке, с которым я говорила, было гораздо больше Яна, чем Саши. И еще он признался, что плохо обращался с тобой. Я и подумать не могла… Только тогда я поняла, что он срывается, снова. Нас предупреждали, мы знали, что это может случиться, но все было спокойно столько лет... Наверное, опасность стала казаться все менее существенной. – Она тяжело вздыхает, заправляет волосы за ухо. – Но мы поговорили, я его убедила, и Саша согласился, что ситуация выходит из-под контроля. Он решил, что все тебе расскажет. Но… так и не доехал, к сожалению. Так что, будем считать, что он уполномочил меня все рассказать.       Леся делает еще одну паузу. Задумчиво бегает глазами по столу, необычайно хмурая, бледная, серьезная. Я не тороплю, даю ей время. И, пожалуй, выгадываю его самому себе.       – Хотя… наверное, проще будет показать. – Она берет со стола телефон, что-то ищет, листает, тихо клацая по экрану длинными ноготками. – Раньше мы каждый год делали новогодние фотосессии, была у нас традиция такая. Сейчас… Вот, канун двенадцатого года. Это последняя из всех.       Она завершает поиски, долго смотрит в экран, и ее лицо приобретает знакомое горькое выражение. Но потом оно сменяется кривой усмешкой.       – Теперь взгляни сюда и скажи: как думаешь, это... нормальная семья?       Ледяными от волнения пальцами я беру у нее телефон.       …Любой посторонний человек, взглянув на это фото, сказал бы, что в нем нет ничего особенного. Разве что выглядит оно слишком идеальным – наверное, съемкой и обработкой занимался профессиональный фотограф. Такие картинки привычней видеть где-нибудь на билборде, в журнале, на коробке молока, а не в семейном фотоальбоме. Комната в загородном доме, богатый интерьер с безукоризненно подобранным новогодним декором. На переднем плане на небольшой изящной банкетке восседает элегантно одетая супружеская чета – родители, а за их спинами выстроились их уже взрослые дети.       Трое детей.