На перекрестке цивилизаций

На Алана давила теснота и духота его кибитки. Раньше такого не было. Он вышел на свежий воздух. Легче не стало — давило изнутри. Безмолвный Фальконе остался валяться бесформенной грудой на полу. Он стал совсем безучастным и к происходящему равнодушным. Лекарь сказал, что станет немного легче, когда с приплодом внутри омеги будет покончено. Алан понимал, что Фальконе ненавидит зачатого от него ребёнка, как и его самого. Себя Фальконе тоже ненавидел. За то, что его тело опорочено не просто «кем-то», а силенизийцем. Ненависть теперь всегда с Фальконе и его народом. Алан видел своими глазами, что натворили силенизийские войска в некогда красивой, мирной стране. Было поздно, все уже спали, только лекарь копошился в своей палатке. Он готовил инструмент для предстоящего аборта. Трудно сказать, что сподвигло старого лекаря делать операцию именно сейчас, ночью на холоде, ведь совсем скоро они окажутся в намного лучших условиях. Может состояние Фальконе? Его вид, действительно, вызывал опасения. Алан даже приставил к нему наблюдателей, чтобы тот ничего с собой не сделал. Сам он тоже глаз с него не спускал. «Когда Фальконе попал к Алану, он уже был пустой оболочкой. Его душа пряталась где-то далеко, тогда как тело жило отдельно. Будто он отдал его в пользование. Точнее, не отдал — его у него отняли. Если бы Фальконе шёл на контакт… Пусть бы не говорил, просто проявлял хоть какой-то интерес… Лекарь сразу сказал: Фальконе не глухой, всё понимает, только не хочет понимать, принимать, видеть, знать. И как доказательство выстрелил из пистолета в воздух, позади Фальконе. Рядом находившиеся воины испуганно падали лицом вниз, побросав свои котелки с едой, все грязно матерились, ругали «выжившего из ума» старого лекаря. Только Фальконе остался стоять. Лекарь объяснил: не слышащий человек всё равно испугается громкого хлопка, тогда как слышащий, если имеет крепкие нервы, не шелохнется, играя свою роль до конца.» Фальконе лежал среди тряпья. Алан нашарил его костлявые плечи и на ощупь добрался до лица. Глухой он или нет, а нужно поговорить. Лучше на родном языке Фальконе. — Док скоро придёт. Он считает, что «это» лучше сделать здесь и сейчас. — Что именно Алан подразумевал под словом «это» проговорить вслух не мог, не хватало моральных сил. — Ты освободишься от «паразита» и попытаешься забыть. Мне, тебе, нам всем нужно забыть… Много чего, чтобы жить дальше… Ты понимаешь о чём я? Хорошо, что Фальконе не говорил. Иначе бы он задал резонный вопрос: «а какое право имеют жить головорезы и убийцы?». Всё равно, что Алан таковым себя не считал. Для одиссейцев они, силенезийцы, — все одинаковые. Все! От мала до велика, от мёртвого до нерожденного. Фальконе вырвался из рук своего мучителя и зарылся лицом в тряпьё. Денщик внёс в кибитку ведро с кипятком и поспешил уйти. Даже ему было неприятно. У Алана похолодела душа. Самое странное, Фальконе был внешне спокоен. Алан же боялся за двоих. Его руки тряслись в бешеной трясучке. Тогда, как Фальконе спокойно делал то, что велел ему лекарь. Тот жестами, иногда словами объяснял Фальконе, что с себя снять из одежды, как стать… Фальконе стал коленями на низкий топчан, и немного колебался перед тем, как прижаться животом к лежаку. На нём не было одежды от низа и до пояса, и Алан видел как подрагивают его худые ноги: не то от холода, не то от напряжения. Человечество уже придумало электричество, машины и страшные орудия убийства. То, как рожать без боли или делать аборт — нет. Щедро опоенный настойкой из маковых стеблей Фальконе был скорее пьян, чем нечувствительный к боли. Он всё чувствовал и старался не показывать свой страх. От одного вида инструментов, которые лежали на куске белой ткани, Алану стало тошно. Ушедший недавно в ад (не без помощи Светлейшего Алана) палач Боб, был бы от таких в восторге. Кроме Алана, лекаря и самого оперируемого в кибитке никого не было. То, что происходило под покровом ночи, должно там навсегда и остаться. Выполнив некоторые указания лекаря Алан полусел-полуприлег у головы Фальконе. Видеть как извлекают по частям его единственного ребёнка было страшно. Лекарь попросил Алана придерживать Фальконе, за плечи, когда понадобится. Не понадобилось. Омега вёл себя тихо, смирно. Та душевная боль, которую он чувствовал, была сильнее физической. Алан распустил его длинные, заплетённые в косы волосы и прижался к ним своим лицом. Старался не думать. Иногда смотрел на сосредоточенное, скрытое под марлевой маской лицо лекаря. По дыханию и вздохам, по выступившему поту было понятно, что дела идут неважно. Он, похлопывая Фальконе то по бёдрам, то по ягодицам просил его сменить позу или повернуться. И как бы тот не стал, оставался недоволен. — Слишком молодой, — ворчал себе под нос лекарь. Потом Фальконе громко вскрикнул, послышался всплеск, что-то густое хлюпнуло в таз. И всё. Лекарь убрал в сторону свой инструмент и недовольно покачал головой. Чтобы быть хоть чем-то полезным, Алан вытер кровь с тощих ягодиц Фальконе, уложил его на лежак, укрыл. Потом вышел из кибитки вслед за лекарем. — Не знаю, как вы будете с ним объясняться, Светлейший… — Лекарь взял в ладони горсть снега. — Плод остался на месте и избавиться от него раньше, чем придёт срок родоразрешения не получится. Увы, медицина здесь бессильна. Давно я такого не видел, думал человечество уже отказалось от этого негуманного метода. Твоему омеге в детстве вживили специальное кольцо, для того чтобы он в будущем не избавился от нежеланного ребёнка. Уверен, Фальконе — дитя очень высокопоставленных родителей. Из семьи, где приняты династические браки. Омеги очень строптивые, не будут вынашивать ребёнка от нелюба. А если им вживить в матку такое кольцо, то другого выбора, как родить не останется. Есть, конечно, риск — если ребёнок погибнет в утробе на ранних или средних сроках, то погибнет и сам омега. К концу беременности такое кольцо рассасывается и омега может родить обычным способом. — У родителей Фальконе, наверное, есть много «запасных» детей, раз с этим поступили так, — заметил Алан. — Учитывая, что большая половина омежек не выживает после такой операции, то им мягко говоря, было плевать, — иронично усмехнулся лекарь. — И что будет с Фальконе дальше? — Алан несмело топтался на месте, оставляя следы от обуви на снегу. Лекарь ничего не ответил, лишь неоднозначно посмотрел на него и ушёл к себе.

* * *

Фальконе кутался в одеяло, прячась от внешнего мира. Алану было тяжело сообщать плохую новость этому безмолвному свёртку, кокону. Он говорил и прислушивался к его дыханию, строил догадки: понял он или нет? Дыхание Фальконе было рваным — словно он задыхался от ужаса, надолго задерживал воздух, а потом хватал его нервно, жадно. Значит понимал. Молчал. А лучше бы истерил, кричал, бился, кусался. Алан решил в ту ночь оставить омегу в покое. Укрыл его ещё одним одеялом, а сам устроился в той куче тряпья, в которой ранее спал Фальконе. Призрачная надежда на потомство затеплилась в душе Алана. Ведь бывает же так, что ранняя беременность заканчивается благополучно. Что выживают оба: и отец, и ребёнок. Как-то к Гастхольду Великому попал в гарем такой омега, молодой, не старше Фальконе. Попал против своей воли, очень противился всему, что с ним делали – и был не рад случившейся позже беременности. Все пророчили омеге худшее. Каким-то образом ему удалось выжить самому и произвести на свет альфу, младшего брата Алана. Теперь тот омега освоился в гареме, плетёт интриги и является фаворитом правителя.

* * *

На следующий день Алан решил продлить остановку ещё ненадолго. Пусть он ссылался на надвигающуюся бурю — причина была именно в Фальконе. Он давал ему время прийти в себя, смириться. Морально подавленное войско было этому только радо. Несмотря на то, что лекарь велел Фальконе отдыхать, тот не слишком хотел оставаться в кибитке. Всё больше околачивался возле Алана. Не навязывался, не путался под ногами, а держал его в поле зрения. Теперь их связывало что-то общее. Общая беда. Фальконе не мог оставаться с ней сам на сам. Ему нужен был кто-то, пусть даже враг, если никого больше нет. После обеда лекарь присел рядом с Фальконе на поваленное дерево. Он дал ему в руки завёрнутый в вощёную бумагу сушёный инжир и заговорил: — Меня Глеем зовут. Глей значит — глина, земля… Прах… Фальконе молча смотрел на рыхлый свежий снег под ногами. Затевая разговор, лекарь не рассчитывал на диалог, скорее на монолог, и хорошо если мальчишка его услышит. — Мне, как доктору, нужно объяснится с тобой. Ты имеешь право знать, что с тобой будет происходить в дальнейшем. Ты уже понял, что избавиться от своей беременности сможешь лишь естественным путём. Значит, придётся потерпеть некоторое время. Другого выхода нет. Я буду консультировать тебя по любому вопросу. Даже если ты не хочешь говорить, обращайся — я пойму. Я видел много беременных омег — мне не нужны слова. Пока тебе нужно знать основное — как протекает мужская беременность. Обычно омеги вынашивают от десяти месяцев до года. Первая часть срока — примерно шесть-семь месяцев, будет проходить спокойно, почти бессимптомно. Когда пройдёт твоя тошнота, ты станешь себя чувствовать гораздо лучше. Твоё тело внешне практически не изменится. Разве что появится вертикальная полоска внизу живота. Вторая часть беременности будет более чувствительная, ты наберёшь вес, твои соски потемнеют, но выпирающего живота, как у женщин-бет не будет. Плод будет углублен в таз. Если не знать, то тебя можно будет принять за альфу или крупного бету мужчину. Последние две недели самые болезненные. Придётся полежать в постели. Роды, не буду тебя обнадёживать — сложные и опасные. Учитывая твой возраст, будет нелегко. Я постараюсь быть рядом. Как будет — не знаю. Не всё зависит от нас. Фальконе напряжённо сминал сквозь бумагу сушеные плоды. Лекарь притронулся к его нежным пальцам, погладил их и разжал, не позволяя портить свой презент. Мальчишка ещё не знает, что чем дальше на север, тем ценнее и необычнее будут для него привычные некогда вещи и еда. — Не нужно, малыш… Фальконе поднял голову и его взгляд тоскливый, до оскомы на зубах встретился с взглядом лекаря. Между лекарем и пациентом установился контакт. Хоть что-то. — Сейчас пришли такие времена, что нужно жить одним днём, — продолжил доктор Глей. — Я не буду тебе врать, что всё хорошо. Не буду говорить, что ты не рискуешь. Самое опасное – гибель плода в утробе. Такое чаще всего случается с молодыми омегами. Причины до конца не ясны. Может организм перестраивается, а может в нём нет соответственных гормонов — это такие биологические вещества, недавно открытые учёными. Как видишь, я не такой дикий, как тебе кажется. Всё ещё слежу за развитием современной науки. Глей шутливо притронулся к носу Фальконе и, показалось, что тот слегка улыбнулся в ответ. — Самое опасное в твоей ситуации — отчаяние. Ты многое не можешь изменить. Но постарайся из своего положения извлечь немного пользы. Любуйся окружающей природой — этого у тебя никто не сможет отнять. Даже самый злой тюремщик. Заботься, чтобы ребёнок выжил — это в твоих интересах. А об остальном не думай — это забота Алана. В Силенезии, как и в Одиссее — решение касательно детей принимают исключительно альфы. Я знаю Алана с рождения — это меня он увидел первым, когда пришёл в этот мир. Будем уповать на его благоразумие. Фальконе слушал. Другого выбора у него не было, кроме, как слушать совет мудрого человека. Пусть и врага. — И помни, Алан имеет право на ребёнка, но не на тебя. В мирное время он не сможет удерживать тебя насильно.

* * *

К горам подошли к обеду третьего дня. Добирались с помощью провожатых, чуть ли не на ощупь — пронеслась снежная буря, и дороги не было видно, лишь иногда угадывались её очертания. Тот кусок земли, где остановилась группа Алана, принадлежал Силенезии: часть гор, лес под горой, посёлок. Удивительно, что вся остальная земля вокруг была собственностью Межгорья. «Великий» отец Алана зачем-то отжал этот участок у соседнего государства. Никакой выгоды от своего воровства Гастхольд Великий не получил — разве что горячий источник, к которому ещё нужно было добираться две недели, лавируя между горами на лошадях. Местные жители были настолько бедны, что не могли платить дань, и настолько невежественны, что не могли выполнять воинскую повинность. Они считали, что земля принадлежит всем и никому одновременно, что человек не может владеть землёй или другим человеком — потому что это невозможно. Если что-то не нравилось, не шла охота, не росли грибы, они просто срывались с насиженных мест и исчезали, чтобы потом вернуться — через десять лет, через двадцать, а иногда и через два, как им скажут боги. Так симпатичный клочок земли стал дырой, куда стекали деньги из казны Силенезии, тогда как межгорцы отделались от чуждого, непонятного им элемента. Алан ранее много раз отдыхал у тёплого источника, отдающего запахом серы. Рядом с ним его отец велел построить несколько добротных домов, купальни и бани. Алан расквартировал своё войско в посёлке, оставив при себе лишь лекаря Глея, денщика и, разумеется, Фальконе. Он вызвал несколько человек из числа силенизийцев, которые работали обслугой для заезжающей сюда отдохнуть знати. Фальконе вошёл в холодный нетопленый дом и сразу забрался на кровать под кучу жёстких одеял. Он инстинктивно выбрал ту комнату и кровать, которая принадлежала Алану. А может, это запах? Поговаривают, что у омег в этот период очень обостряется нюх. В таком случае Алану было приятно, что омега выбрал именно его. Денщик и помощники растопили все печи в доме и занялись баней. У Алана было средство от вшей — он прихватил его в разорённом магазине в Одиссее. Самого его уже изрядно замучили эти паразиты. Почему-то для его воинов вши не были проблемой. Причём как для выходцев из низов, так и для представителей более обеспеченного сословия. У всех была странная нечувствительность к любой нечисти. Когда вшей становилось слишком много, они просто стряхивали их с одежды и волос, сколько могли, и продолжали заниматься своими делами. Уже было поздно. Люди из охраны Алана лениво дремали у дверей. Видимость их бездействия была ошибочной. Если вдруг опасность, если понадобится, они сию минуту выполнят свой долг. Фальконе хорошо отогрелся и успел немного поспать, когда Алан лёгким касанием руки разбудил его. Фальконе испуганно вздрогнул спросонок, но не роптал и послушно последовал за альфой. Купальня была пристроена к пещере, рядом с которой находился знаменитый источник. По всей купальне стояли многочисленные полки и лежаки из гладко отполированных досок. Все печи были растоплены докрасна, отчего внутри было неимоверно тепло. Алан до сих пор не видел Фальконе полностью обнажённым — лишь частично. Для секса это не обязательно. Теперь он с интересом наблюдал, как омега снимает одежду: не спеша, немного смущаясь, хотя пытался делать вид, что остаётся равнодушным. На теле Фальконе всё ещё оставались следы пыток, но его внешность уже была читаемой, а глаза полностью раскрылись. Фальконе был красив. Не потому, что все омеги милые и красивые, и не потому, что внутри именно этого омеги растёт ребёнок от Алана. Такая природа Фальконе. Он был хорошо сложен, стройный, длинноногий, обладал красивым лицом. Несмотря на чёрные блестящие волосы, кожа его была светлой, а по щекам едва заметно раскиданы веснушки. Густые, необычно длинные ресницы красиво обрамляли яркие синие глаза. Алан никогда раньше не видел темноволосых людей с веснушками — и таких красивых тоже. Он замер от восторга. Фальконе подошёл к ушату, подвешенному на цепях к потолку, и попытался вымыться. В Одиссее во многих домах уже был водопровод и ванны, поэтому он не понимал, как справиться с незнакомой конструкцией. Алан наклонил ушат и слил немного воды ему на голову. — Водопровода здесь нет. Как и по всей Силенезии. В столице, правда, есть дома с удобствами, но только у избранных: вельмож, судей, церковников. Канализации нет вовсе, всё стекает на улицу, — сказал Алан и подал Фальконе горько пахнущее мыло. — Зато мы умеем воевать, грабить и убивать! Последнее он произнёс с ироничной горечью, словно упрекая своих сородичей. Алан мылся сам и присматривал за Фальконе, помогал ему. Потом переждал, когда тот наплавается в источнике. Места в купальне было много, можно плавать вдвоём, но Алан понимал, что омега будет не рад такому соседству. — Чертовски красив… — вырвалось у Алана, когда омега вылез на поверхность. Он не мог отвести взгляд от ровной спины с едва заметным рельефом мышц, от длинных прилипших к телу волос. Фальконе стыдливо повернулся боком к альфе и поспешил сесть на лежак. Алана забавляла такая стыдливость. Он подсел к нему поближе и коснулся своим коленом его колена. Фальконе прикрыл рукой член. — Покажи, — потребовал Алан. Фальконе со всей силы сжался. — Тебе нет смысла упрямиться. Я всё равно получу своё. Согласен ты или нет. Фальконе потупил взгляд. Он избегал прямого зрительного контакта. Невзирая на сопротивление, Алан прибрал руку Фальконе с паха и накрыл его своей. Под рукой всё начало пульсировать, расти. Ранее, когда Алан входил в Фальконе сзади, всё было проще для обоих: один по праву получал то, что хотел, другой хоть немного сохранял своё достоинство в собачьей позиции. Теперь ничего не скроешь. Фальконе пытаясь увильнуть от настойчивых рук, несмело пихнул Алана. — Перестань! — зашипел Алан и взял оба запястья омеги в одну свою руку. Второй, свободной, он слегка шлёпнул его по колену, заставляя раздвинуть ноги. Фальконе сглотнул и замер. Хотелось поступить наоборот. Но после долгих секунд колебаний и раздумий покорно повиновался. Он напрягся, когда рука Алана сжала его мошонку и, немного поиграв с яйцами, задвигалась вверх вдоль по члену. Алан ни разу не прикасался ни к одному чужому члену, будь то бордельные омеги или собственный партнёр Рич. Этот омега безумно манил. Алан решил пойти дальше, хотел почувствовать его вкус у себя во рту. Он пригнулся и лизнул Фальконе. Ожидаемо ореховый запах и горьковатый вкус. Беременные омеги выделяют запах, как в период течки, только слабее. Фальконе был возбуждён и напуган. В его мире, как и в мире Алана такие ласки – табу. Можно, когда омега склоняется перед альфой, наоборот — нет. Конечно, если альфа не хочет оказаться в непрестижном, подчинённом положении. По животу Фальконе прошёл нервный спазм. Алан погладил его успокаивая и насадился ртом до конца. Ему всё равно, что принято и как правильно. Он, сын правителя, имеет полное право плевать на правила. Заглатывал до самого корня. Хорошо развитый, как для омеги член упирался в глотку. Это были очень приятные ощущения. Но ещё больше завело, когда он вынул изо рта нереально скользкий, весь в собственных слюнях и омежьей смазке член. Алан посмотрел Фальконе в лицо. Тот был бледный от ужаса, от самого себя. Его природа брала над ним верх беспощадно, жестоко. Он несмело толкнулся бедрами. — Нет. — Алан прижал омежий лобок. Фальконе удалось вырваться из рук альфы, и он медленно, осторожно попятился назад. Алан полз за ним следом. Так же медленно и осторожно. Вскоре лежак закончился, и Фальконе упёрся спиной в стену. Он подтянул к себе колени. — Что там у тебя? Что ты прячешь? — Алан потянулся рукой к омежьей промежности. Из анального отверстия сочилась скользкая смазка. — Ого! — присвистнул Алан и уселся между его ног. Фальконе дышал нервно, рвано, отворачивал в сторону лицо, но оказать сопротивление больше не решался, даже когда Алан пройдя пальцами все препятствия вторгся в зияющий омежьий вход. Древний животный инстинкт требовал от Фальконе подчинения. Он позволил альфе распластать себя по твёрдой деревянной поверхности. Было твёрдо, неудобно и больно. Алан ввёл свой член медленно, глубоко и до конца. Он уже выучил своего омегу, знал, что вначале тому будет больно, но позже мальчишка сможет расслабиться. Внутри него было приятно, влажно, тепло и тесно. До умопомрачения тесно. Смазка с омеги стекала по ягодицам на строганные доски лежака. Алан задвигался быстрее, часто меняя угол, пока не услышал стон и почувствовал спазм внутри омеги. Он повторил. Ещё один спазм. Алан задвигался, больше не меняя угол. Мальчишка закинул ноги ему на поясницу и крепко сжал. Алан застонал от удовольствия и начал терять контроль над собой. Он вбивался и вбивался в омегу. А потом громко вскрикнул, сжал бедра мальчишки и замер. Тот сообразив, что сейчас произойдёт нервно задёргался, попытался вырваться. Он несколько раз ударил Алана в лицо, за что был обездвижен более высокоранговым самцом. Внутри Фальконе набухал, увеличивался узел. — Не дергайся, ты делаешь себе только хуже! — Алан сжал омегу. — Это уже сцепка. Если не хочешь, чтобы было больно, как прошлый раз — терпи. Лежи спокойно! Алан осыпал мелкими поцелуями лицо Фальконе, заставляя его расслабился. Внутри омеги всё сжималось от внутренних оргазмов, а на его скулах выступил невинный, детский румянец. Алан улыбнулся, довольный такой реакцией и потянулся к члену Фальконе. Тот не упирался, а сам толкнулся в ласкающую его руку. И ещё толкнулся… Потом остановился, вспоминая кому принадлежит эта рука, этот член… губы... Тело начало ужасно ломить, оно не хотело подчиняться Фальконе, оно принадлежало альфе. Фальконе взвыл и прижался к доминанту. Его задний проход был натянут до невозможности, а ещё, там внутри хлюпала сперма альфы. Её было много. Слишком много. Тело Фальконе свело судорогой и он излился Алану в руку. И себе на живот тоже попало. — Тебе понравилось, — это факт, — заявил Алан вытирая от густой омежьей спермы свою руку.

* * *

Они оставались в бане почти до рассвета. Не ради секса, а ради гигиены. Алан помогал омеге вывести вшей. Непривычный к паразитам одиссеец не знал что с ними делать. В этой процедуре было что-то тайное, непристойное и очень интимное. Потом они вернулись в дом и Алан уложил омегу рядом. Обычно он не делил ни с кем свою постель. С Фальконе хотелось спать вместе. С ним было хорошо, спокойно. Спокойствие было сомнительным. Фальконе, тихо сопящий на подушке, был милым и спокойным только во сне. Этот омега безжалостно вырезал его людей — он хладнокровный убийца. Алану не было жалко погибших. Никого. Только Дика. С Диком его связывали годы дружбы, они часто делили крышу над головой и еду. А этот малолетний выскочка всё испортил. Его бы судить. Алан усмехнулся от такой глупости. Кого судить? Мальчишку, который вырезал захватчиков? Да, его отец Гастхольд устраивал показательные суды над теми, кто защищал свой дом. Привозил пленных одиссейцев в Силенезию и судил. Фарс. Только глупый плебс вёлся. Им нравилось. _____ На рассвете Алан подошёл к секретеру и взял лежащий на нём свёрток. Это были личные вещи Дика: кольца, заколки, записная книжка, часы... В Силенезии часы хоть и стоили много денег, но не были большой редкостью. Эти какие-то хитрые. На круглом корпусе размещались два циферблата и ещё имелась дополнительная стрелка. Она отмеряла секунды. В Силенезии в секундной стрелке никто не нуждался. Впрочем, и минутная стрелка стала нужной совсем недавно, когда через всю страну провели первое железнодорожное полотно. Поездки на поезде стали популярны. Чтобы не опаздывать, теперь нужно знать более точное время. — Второй циферблат — барометр. Он показывает давление атмосферного воздуха, — услышал Алан голос принадлежащий Фальконе. Он вздрогнул от неожиданности и отложил часы. — Они остались после Дика… – несмело поведал Алан. — Это часы моего деда-омеги, – заявил Фальконе. – Он лично спроектировал их. Ему за них перерезали горло.