На перекрестке цивилизаций

Алан помогал лекарю Глею разгружать кибитку. Дальше поклажу планировалось перевозить на лошадях. Кибитка была набита под завязку — ящики с медикаментами и медицинскими инструментами. Немного свободного места оставалось только для личных вещей лекаря и его спального места. Алан вскрыл один из ящиков. Вместо лекарств там оказалось оборудование для фотопечати. Он отнёс его в пещеру, не нуждаясь в нём прямо сейчас. Туда же Глей перенёс ящик с медикаментами. Они ещё могли пригодиться в пути, но были слишком тяжёлыми для перевозки. В пещеру отправились также фотоаппарат и кинокамера — ценные, но не настолько, чтобы рисковать ради них жизнью. Отснятые и распечатанные фотографии, рулоны фото- и киноплёнок Алан, напротив, аккуратно паковал в баулы. Они содержали доказательства преступлений силенезийской армии. Странно, что после всего — агрессивной политики, оккупированных территорий, разрушенных городов, десятков и сотен тысяч жертв — мир всё ещё сомневался, кто виноват. «А не спровоцировали ли сами пострадавшие агрессию? А может, Одиссеи и не было?» Ради фотодоказательств пришлось оставить нужные медикаменты, которые теоретически могли спасти жизнь рядового солдата. Алан старался не применять слово «солдат» к банальным убийцам. За годы войны он перестал испытывать к ним эмпатию. Плохой тревожный звонок: Алан не испытывает сочувствия к своим. Силенезийские солдаты, собранные из разных слоев населения, были схожи в только в одном – они уважали силу. Взывать к состраданию, жалости, сочувствию пустая трата времени и ресурсов. Как воины (Алану тяжело было это признать) силенезийцы умели хорошо бороться исключительно с безоружными, женщинами и детьми. Когда получали заслуженный отпор, вели себя как последняя шваль. Неважно какого сословия воин: граф или крестьянин. Алан с трудом удерживал своё оголтелое войско от расправы над мирным населением Одиссеи. Некоторых, особо неуправляемых и опасных ему пришлось самолично казнить. Чтобы другим неповадно было. Войско Алана выполняло позорную функцию заградительных отрядов. Грубо говоря добивало своих же, не позволяя им сбежать с поля боя. Такая работа считалась позорной, но не для Алана. Его соотечественники пришли убивать в чужое государство. Неважно под какими выдуманными лозунгами. Все они знали на что шли, тогда как одиссейцы не подписывались на эту войну. Одиссейцы в отличии от напавших на них, были смелые воины. Наверное потому, что сражались за свои семьи, дома, земли. Вот к ним Алан испытывал уважение. Мог ли Алан избежать участия в военных действиях? Однозначно, нет. Он был сыном правителя, лицом государства. Возраст у него был как раз для войны. Уклониться – значит получить смертный приговор, на радость отцу. Алан не был самоубийцей, но и убивать других ради своего выживания не желал. Гастхольд Великий ненавидел Алана, больше чем других своих детей. Ненавидел за независимый характер, за желание добиваться успеха, за талант в учебе, но больше всего — за строптивого отца-омегу. Другие его сыновья были задействованы на работе в штабе или имитировали военную службу в оккупированном одиссейском городе вместе с другими детьми высокоранговых чиновников. Точнее, все сыновья Гастхольда (кроме Алана) занимались привычным для себя делом, а именно: загоняли до смерти лошадей для своего развлечения, распивали алкоголь, насиловали девушек, детей и если повезёт – омег. Делали всё то, что обычно делают дети вельмож в Силенезии. Алан же, ввиду высокого интеллекта пришелся не ко двору, не прижился в своей семье. Гастхольд хотел унизить сына позорным назначением. Алан подыграл, сделал вид, что оскорблён. На деле, воевать против своих оказалось морально легче, чем стать оккупантом. Это была война не двух стран, а двух цивилизаций: жестоких дикарей и людей прогрессивных . Алан выбрал – прогресс. Он часто думал, может в нём течёт немного крови одиссейцев? Хотел как-то спросить лекаря о своём отце-омеге, может это действительно так? Тот должен знать. Но всё никак не решался. За такие разговоры они оба могут лишиться головы. Глей подал Алану ящик средних размеров с медикаментами. — Я собрал для Фальконе всё, что ему может понадобиться в дороге. Он сейчас в очень уязвимом положении. И ещё мне удалось раздобыть ему три белковых батончика для восстановления сил. Алан кивком поблагодарил лекаря и продолжил перебирать материалы. — Он не приболел случайно сегодня, что не выходит на улицу? — погодя спросил погодя Глей. — Нет, он себя чувствует так как и вчера, — неохотно ответил Алан. — Мне его пришлось выпороть, вот и сидит в доме. Дуется. — Я уже вас предупреждал, что нужно прекратить его бить, иначе гарантировано лишитесь ребёнка? — Может оно и к лучшему. Столько людей сейчас убивают: детей, новорожденных… — Алан, очнитесь — это ваш ребёнок. Вы должны сделать всё, чтобы он родился. Судя по выпуклости внутри Фальконе у вас — альфа. Вы когда-нибудь мечтали о сыне альфе? У Алана перехватило дух. Он не думал кто там. Плод и всё. Об альфе даже не мечтал. Альфа — это продолжатель рода, это защита, это престиж. Альфа многое значит для родителей. — Он обвинил Дика в убийстве своего дедушки. Непрямо, но обвинил. — Алан упёрся рукой об угол кибитки. — Я рад, что он заговорил. Подтверждаю его слова. Я слышал, что говорили люди. Дик — убийца. Он убил дедушку Фальконе и ещё двоих детишек в тот день. Позарился на детский велосипед и куклу. Хотел своим детям сделать подарок. Кукла и велосипед действительно были среди вещей Дика. Он говорил, что выменял их на продукты. В городке было голодно. Алан тогда долго колебался взять игрушки для детей Дика, или оставить — всё-таки груз достаточно объемный для такой дальней перевозки. — Дело не в том, что обвинил, а в том как смотрел. С меня не убудет, но если такое поведение увидит кто-то посторонний — Фальконе придётся туго. Он не должен так себя вести. — А как он должен себя вести, Светлейший? Фальконе считал себя альфой, пока не попал к вам. — А как же течка и все другие омежьи дела? — удивился Алан. — Никак. Он молод для течки. К тому же есть специальные снадобья для отсрочки течки, их могли мальчишке незаметно подливать еду. — Это получается его первая течка случилась с ним в пыточной? — догадался Алан. — Думаю, да. Стресс вызвал у него преждевременную течку, — предположил лекарь. — Половозрелый альфа всегда улавливает такие вещи. И вы не исключение. Фальконе ваш омега. — Обычный животный инстинкт. Почему не воспользоваться тем, что доступно лежит. — Не согласен. Скольких одиссейцев вы изнасиловали до Фальконе? — Не до них было. А может мне не попадался течный. — И всё же я придерживаюсь мысли, что Фальконе — ваш омега, — настоял Глей. — Очевидно же, что вы равны по происхождению. Как доказательство — его готовили к династическому браку. Только в правительственных семьях остались такие браки. Только правящие родители могут хладнокровно вставить своему ребенку кольцо в матку. Ради будущей выгоды. Цена вопроса высока. Фальконе мог истечь кровью на их глазах. А теперь может умереть в родах. Представляете, что сейчас чувствует ваш пленник, когда осознал, что с ним сделали в детстве? И как это, считать себя альфой, а потом стать беременным? Алан не знал что чувствует его пленник. Наверное, ему хреново. Ладно, носить ребёнка. А как насчёт ребёнка от своего насильника? От представителя самой ненавистной нации, которая уничтожала его народ. — Не представляю. Мне сложно представить ту степень ненависти, которую он должен испытывать ко мне. — Хуже, Светлейший. Даже ненавидеть полноценно он вас не может. Омеги привязываются к альфе с которым зачинают. Алан вытер снегом лицо. Ему не понравилась версия лекаря о происхождении Фальконе. Если это так, то родня мальчишки обязательно потребует его обратно, а вместе с ним и приплод. Они не пожелают оставить свою благородную кровь среди «дикарей». На проигравшей стороне. — Я не хочу отдавать сына. — с трудом выдавил из себя Алан. — Никому не нужен ваш сын. И Фальконе тоже не нужен. Он был ценный для семьи без приплода. Девственный и с кольцом в матке. — О, Господи, — только и молвил Алан. — Я тоже так считаю… О, Господи! — перекривил Алана Глей. — Вы знаете, как проходит первая брачная ночь в династических семьях? — Кое-что слышал, например, в моей семье, — неохотно сказал Алан. — «Слышал», — вновь перекривил Алана Глей. — Слышал и знаешь — разные вещи! Половина правительства присутствует в спальне новобрачных. Только, альфа с ними всеми пил, парился в бане и ещё много чего творил. А омега, ещё вчера не догадывался о своей участи. Видите ли, его не потрудились уведомить! Строил себе планы на жизнь, учился, влюблялся… А сегодня его насилует старый толстый хряк, на глазах всего мира! — Им нужно удостовериться, что омега не тронут. Это в интересах страны. Династии нужны чистые дети, — вступился за правительственных альф Алан. — До этого безобразия омегу проверяют доктора и неоднократно. Это садизм, присущий альфьему роду и желание поставить омегу в стойло. — Я бы не дался, — заявил Алан. — Перегрыз бы себе вены. — Вы думаете, самый умный? Перегрызть себе вены омега сможет, когда родит два-три ребёнка, а до этого с него глаз не спустят. В уборную будет ходить под конвоем. Мальчишка всё это знает. Поэтому не сбежал от вас. Представляете, в какой он заднице? Даже с насильником, с врагом ему спокойнее чем в семье! Весь его прежний мир разрушен. Его дедушка-омега, который учил читать, писать, рисовать… И этот же самый человек держал его за ноги во время операции. Предполагаю, тогда мальчику сказали, что он болен, а оказалось его хотели использовать.Что стоит любовь такого дедушки? Даже изнасилование и побои ничто по сравнению с тем лицемерием и подлостью. Алан молчал. Уже вечерело, а зимой темнеет быстро, нужно побыстрее управиться чтобы не вызвать подозрение у вояков. Ещё нужно раздобыть для Фальконе лошадь. Беременному омеге тяжеловато выдержать длительный переход на ногах. Не беременному и не омеге тоже. — Док, тогда, в пыточной присутствовали два солдата, — будто вспомнил Алан. — Пришли поглазеть как пытают человека. Они видели, что я сделал с Фальком. Абсолютно бесполезные и крайне агрессивные. — Я понял, Светлейший, о ком вы говорите. Эти двое сегодня выпили много водки. Сейчас буянят в посёлке и третируют местных жителей. Требуют ещё пойла. Очень волнуюсь, как бы они не сорвались в пропасть или не замёрзли на смерть. — Позаботьтесь уж о них, док. Будет очень жаль, если кобыла одного из них — Жозефина останется без хозяина… Глей кивнул. Он всё понял. Завтра Жозефина будет у дома Алана.

***

Фальконе жался у камина, пытаясь получить себе немного тепла. Дом весь день простоял холодный и только перед приходом Алана денщик потрудился растопить печи. Для него пленный был чем-то меньшим, чем пустое место. Ради него не стоило напрягаться. В комнату вошёл Алан и принёс с собой холод с улицы, запах мороза и свежести. — Сегодня денщик раздобыл в посёлке отличную вырезку и сейчас приготовит нам ужин. К вырезке прилагается картофель, квашенные грибы и капуста. Ты когда так ел последний раз, Фальконе? Фальконе пожал плечами, пытаясь показать равнодушие. Но Алана не обмануть. Глаза Фальконе, как и других жителей его городка светились голодным блеском. Из-за военных действий одиссейцы не имели возможность выращивать пшеницу, картофель, выпасать скот. Немного спасали ситуацию приусадебные хозяйства, но с них всем не прокормиться. Одиссейцы голодали. Не важно, какой они имели статус до войны, продуктов всем не хватало. Алан поднял книгу, оставленную Фальконе на столе, пролистал несколько страниц. Тот её читал, пока в окно просачивался хоть какой-то свет и руки ещё не сводило от холода. «Мировая история», работа прославленного учёного, любимца Гастхольда Великого. Дорогой переплёт, позолота — такие книги принято вручать как подарок. У Алана их целая стопка пылилась без дела. — Не читай эту дрянь, — усмехнулся он криво. — Наши учёные пишут не историю, а сказки под диктовку моего отца. Тут всё ложь, от первой до последней буквы. Красиво упакованное враньё для дураков, которые хотят верить в величие Силенезии. В доме потеплело и Фальконе молча вернул на кресло покрывало, которое брал чтобы немного согреться. Он был одет в белую рубашку Алана, которую тот носил в подростковом возрасте и его бархатные бриджи. Одежда на исхудалом омежьем теле была свободная, но не катастрофически. На рубашке отпечаталось несколько кровавых полос — результат недавнего разногласия. Алан молча положил руку на плечо Фальконе и слегка подтолкнул вынуждая подняться. Он увлек его на кровать. Фальконе не сразу понял что от него хотят, какую позу принять, пока Алан не добился от него правильного положения на спине со свешенной с кровати головой, так что рот и гортань находились на одной прямой. Фальконе напрягся и Алан погладил его лицо, чтобы немного расслабить. Его рука переместилась ниже к шее, и он почувствовал как омега забеспокоился. — Не бойся, — шепнул Алан и нажал на подбородок приоткрывая Фальконе рот. Он ввел свой член не спеша, медленно проникая в глотку. Живот Фальконе напрягся. Алан слегка вернулся назад и сделал следующий, более глубокий толчок. Горло Фальконе сдавило спазмом, но Алан не остановился, а начал двигаться дальше — медленно, но ритмично. — Глотни, — велел Алан. Фальконе послушался и сделал глоток. — Ещё! Сделай ещё несколько глотков — тебя попустит. Фальконе в панике приподнял руку, желая отпихнуть от себя Алана, но не решился довести начатое до конца. Он всё же заставил себя несколько раз глотнуть. Спазмы действительно прошли. Алан поглаживал лицо омеги — разгоряченное и ставшее таким красивым. Шептал что-то неразборчиво-подбадривающее. Фальконе смог расслабиться и Алан почувствовал, как его телом прошлось возбуждение, хоть он не касался его промежности. Фальконе слегка свёл согнутые в коленях ноги и Алан закрепился в мысли, что возбуждение у омеги сильное. Когда-то, ещё в мирной жизни он вот так трахал Рича, на этой самой кровати, в той же позе, глубоко в горло. Он никогда не подстраивался под нижнего партнёра, вынуждая того подстраиваться самому. Рич был слишком заинтересован в своём браке, поэтому старался. Фальконе на его фоне выглядел неумелым, но более естественным, откровенным. Такие разные ощущения.. Алан кончил глубоко в Фальконе и тот после нескольких сильнейших спазмов повернулся на бок и скрутился в клубок. Он спрятал своё лицо за широким рукавом рубашки, оградившись таким образом от происходящего. Алан понимал, что не нашедшее выход омежье возбуждение никуда не девалось, всё осталось при нём. Из кухни доносились аппетитные запахи жаркого и Алан только теперь понял, как ему всё это время не хватало домашней еды. Но он хотя бы не голодал как Фальконе. Алан занёс в спальню коробку. В ней лежали документы и фотографии — слишком важные, чтобы выбросить, и слишком тяжёлые, чтобы тащить дальше. Он методично раскладывал всё по ящикам секретера: какие-то конверты с бумагами прятал в тайные ниши, другие запирал под ключ, а кое-что — будто нарочно — оставлял на виду. Иногда он подолгу задерживал руку над очередным письмом или снимком, словно решая: спрятать или выставить напоказ. Фальконе всё это время не менял позы, сжавшись в неподвижный свёрток. Алан бросал на него короткие взгляды и снова возвращался к своим бумагам. С кухни тянуло едой, запах смешивался с тем горьковато-ореховым омежьим оттенком, который для беты был бы незаметным, но альфа ощущал его остро, до раздражения. Захлопнув последний ящик, Алан повесил маленький ключик за стенкой секретера и задержал ладонь на дереве чуть дольше, чем требовалось — будто ставил точку в мыслях. Он спустился вниз на кухню, где закутанный в фартук денщик хлопотал над ужином. Распорядился накрыть стол в спальне на двоих с полагающейся сервировкой. Денщик много знал и понимал, но не ожидал, что его начальник будет ужинать за одним столом с пленным омегой. По крайней мере так открыто. Фальконе ещё сильнее прижал колени к груди. Живот урчал от голода, а внизу неприятно, мучительно тянуло — желание, вызванное врагом. Дикарём. Полуживотным. Он прикусил тыльную сторону ладони так сильно, что на коже проступили зубные следы. Он ненавидел себя за это. — У нас есть ещё пара минут до того, как денщик принесёт ужин, — услышал он голос совсем рядом. Сильные ладони легли на его плечи. Мир качнулся. В пару рывков Фальконе оказался на ногах, лицом к холодной стене. Он изо всех сил прижался к ней, лишь бы не рухнуть. Цепкие, твёрдые пальцы уверенно скользили по самым чувствительным местам, от чего Фальконе не смог сдержать короткого, рваного стона. Его живот напрягся, он пытался подавить возбуждение, но оно лишь нарастало, разливаясь жаром по телу. Алан медленно вошёл в него, и Фальконе ощутил, как чужая сила и тепло заполняют его изнутри. Движения альфы были властными, но в них сквозила нежность. — Вот так тебе нравится? Так? — прошептал Алан, крепко удерживая омегу за бёдра. Он подтянул его ближе и сделал несколько уверенных, ритмичных толчков, от которых Фальконе едва удержался на ногах, вцепившись в холодную стену, чтобы не потерять равновесие. Они оказались на полу, сами того не заметив. Дыхание у обоих было сбивчивым, тела ещё дрожали от недавней разрядки, горели, но времени перевести дух не оставалось. Денщик, с привычным невозмутимым видом, уже накрывал на стол, словно ничего не происходило. Фальконе готов был сквозь землю провалиться от стыда. — Я же говорил тебе, поспеши, — тихо прошептал Алан, подавая ему полотенце и скрывая улыбку.

***

— Какое твоё настоящее имя? — спросил Алан, когда оба сидели за столом. Фальконе молчал, продолжая играть в свою любимую игру — молчанку. — Не хочешь говорить? — Алан налил себе в бокал немного вина. — Будешь? Тебе родители уже позволяют пить вино? Это была глупая попытка разузнать о прошлом омеги. Что могут родители, когда их сын прошёл пыточную, был изнасилован, его каждую минуту могут избить за неверный взгляд. При чём здесь родители? Глупая манипуляция альфы узнать информацию. Не менее глупая попытка создать видимость светскости, приличия: когда несколько месяцев назад ты порвал этому омеге всё, что можно порвать своим членом. Алан помнит запах его крови. И Фальконе помнит. Такое не забудешь. — Ладно. Ты можешь брать со стола всё, что захочешь, и даже больше. Для него, — Алан не уточнил, но взгляд его задержался на животе Фальконе, и этого было достаточно. — Тебе нужно нормально питаться. Фальконе не кинулся на еду, как можно было ожидать после месяцев голода. Он ел медленно, словно боялся показать слабость. Каждое движение было сдержанным, он не хотел потерять достоинство. — Мне и моему деду велели ехать из столицы в эвакуацию. В силу возраста я не имею права решать за себя. — Кто твой дедушка? — Он изобретатель, — ответил Фальконе и продолжил. — Тогда казалось, что война не затянется и там безопасно. Остальная моя семья — родители, братья-альфы, дед-альфа — выехали в соседнюю страну. Оттуда… — Фальконе замолчал, будто выбирая слово. — Они выполняют свою работу. «Оттуда...» — что это? Управляют своей страной? Или не стоит искать то, чего нет, и Фальконе действительно забыл слово? Он знал силенизийский, ему не нужно было долго думать, чтобы выразить мысль. — Понял… Ты хорошо говоришь, у тебя красивый голос, приятный акцент. Но лучше молчи. Ты не умеешь себя вести как обычный омега. Породу не спрячешь. — Разве пытки не уравнивают людей? — позволил себе спросить Фальконе. — В твоём случае — нет. Фальконе таки выпил немного вина за ужином. Ровно столько, сколько ему позволил Алан. Лекарь считал, что алкоголь вреден малышам в утробе.

***

Той ночью они немного расслабились. Снова спали в одной кровати. Кажется, целовались во время секса. Не так как супружеская пара, а как парочка одноклассников. Несмело, украдкой. Всё таки алкоголь не снёс окончательно крышу Фальконе. Или снёс? Утром Алан любовался его телом. Слегка бы подкормить. А то соски совсем плоские, будто запали внутрь. Среди гаремных отца Алана ходили фантазии о том, как полезно, когда альфа рассасывает соски своего беременного омеги. Будто бы это очень сближает, и омега якобы даже может выкормить ребёнка своим молоком. Алан, конечно, не видел ни одного кормящего омегу. Ему также было трудно представить, чтобы его отец рассасывал соски кому-то из своих омег — замучался бы трудиться. Да и зачем? Всегда есть кормилицы-беты. Всё же Алана безумно волновали соски спящего омеги. На уровне инстинкта. Если их немного потревожить они превратятся в тёмные маленькие горошинки. Фальконе конечно же будет против. Алан придержал одну его руку и ухватился губами за сосок. Тот всё выскальзывал и Алан настойчиво помогал себе языком. Фальконе недовольно пошевелился под ним и попытался скинуть чужое тело. Конечно же, силы были неравные. Алан сильный. Среди альф всегда по силе первый. Он захватил вторую руку мальчишки одной своей и продолжил занятие. Фальконе бился отчаянно, но бессмысленно. Зачем? Лучше бы поберёг свои силы. Наигравшись вдоволь сосками Алан остался довольный, будто сытое животное. Получивший свободу Фальконе сдвинулся к дальнему углу кровати. Его гневный взгляд был красноречив. — Никогда! Слышишь? Никогда твой грязный ублюдок, потомок дикарей, не прикоснётся к моим соскам. Моё молоко только для чистокровных малышей. К Алану пришло отрезвление. Он вспомнил, в каком мире находится. И стало неимоверно больно за своего маленького альфу. Он ещё не родился, а его уже ненавидят. Прошедшей ночью всё было иначе. Иначе. Алан даже подумал, что может быть не всё хорошо, но и не совсем плохо.