На перекрестке цивилизаций

За время стоянки войско Алана уменьшилось ещё на одиннадцать человек. Его воины уже не могли жить без убийств. Фальконе получил свою Жозефину. При виде кобылы его лицо просияло, и он торопливо опустил голову, скрывая радость. Было видно: мальчишка по-настоящему любил лошадей. Алан собрал для него тёплые вещи и несколько колючих шерстяных одеял в дорогу. Делал это будто на уровне инстинкта. Доктор Глей когда-то сказал: забота о партнёре и потомстве — естественная вещь в природе. Фальконе вновь замолчал. Он уже не был таким отстранённым, как раньше, и теперь отвечал Алану короткими кивками — соглашаясь или отказываясь. Алана это устраивало: он никогда не любил болтливых омег. Ехали хорошо знакомым Алану маршрутом. Летом его пройти — пустяк, а вот зимой, да ещё с грузом, — совсем другое дело. Алан понимал: к концу пути его войско поредеет. Одни не выдержат физически, другие — психически. Главное для него сейчас — не потерять авторитет командира. На этом диком отрезке пути законы не действуют. Фальконе держался на приемлемом расстоянии от своего альфы — не близко и не далеко. На нём была меховая куртка Алана и пушистая шапка, что ему удивительно шли. Но выдавал его высокое происхождение не внешний вид, а умение держаться в седле. Простолюдинам это запрещено: верховая езда — забава аристократов и военных. В Силенезии народ передвигается больше пешком или на повозках, в Одиссее же бегают трамваи, недавно вошли в моду велосипеды, кое-где встречаются и личные автомобили. Манера езды Фальконе сразу бросилась Алану в глаза. Он сидел в седле не просто уверенно, а правильно: почти не пользовался поводьями, большую часть времени те свободно свисали в его руке, не причиняя боли животному. Ведь железная часть повода находилась во рту лошади, на её беззубом крае челюсти, и любое резкое движение причиняло животному боль. Управлял он корпусом и шенкелями — мягко, ненавязчиво. Было видно, что Фальконе обучали серьёзные наставники. Снежинки мягко оседали на ресницы Алана, и он прикрывал потяжелевшие веки. Его окутывало пьянящее чувство присутствия рядом омеги. Алан был уверен, что Фальконе испытывает то же самое. Мучительно хотелось коснуться его соска — нежного, плоского, бледного. Хотелось гладить его, терзать губами, касаться языком. Алан до боли сжал поводья и сцепил зубы. Маленький засранец! _____ В группе Алана было два высокоранговых альфы. На войну они попали за преступление — вроде бы, по пьяни зарезали какого-то жирного вельможу, кажется, финансиста. Алан не вникал в подробности. Теперь же вернутся домой героями. Эти двое слишком часто вертелись возле Фальконе. Алан сразу понял их намерения и приказал омеге держаться ближе к своим. Но что толку объяснять упрямому мальчишке? Он никогда и не считал себя омегой, правил безопасности не знал. Да и откуда бы ему знать — в его стране омеги имели почти равные права с альфами. Ночью Алан взял Фальконе в свою палатку. Прятаться больше не имело смысла: даже если беты не чувствовали запаха беременности, они не могли не замечать его приступов рвоты. Теперь Фальконе был не пленным, а личной собственностью Алана. Палатка спасала от ветра. Керосиновая лампа давала тепло. На толстой прокладке из еловых веток денщик расстелил несколько одеял и разложил фляги с горячей водой. Фальконе снял с себя верхнюю одежду и в теплом свитере и нижних штанах забрался к Алану под груду одеял. Они специально нагромоздили их одно на другое, чтобы было теплее. Вновь у Алана появилось желание потрогать соски омеги. Задрать ему свитер и перекатывать между пальцами, пока те не затвердеют. Сейчас они так доступны. Но Фальконе ему запретил. Это бесило. Конечно, можно было на него забить, но гордость… А ещё обида. Фальконе не просто ненавидит их малыша, он не скрывает своей ненависти. Обычно омеги не такие дерзкие. Мелкий сучонок! Алан притянул Фальконе к себе за бедро и по-хозяйски приспустил его штаны — ровно настолько, насколько нужно. Фальконе не сопротивлялся. Лежал тихо, безучастно, словно происходящее касалось не его. Может, думал о своём, а может, просто ушёл глубоко в себя и не думал уже ни о чём. Алан ощущал лёгкие спазмы внутри омеги. Что это было — он не знал. Опыт с омегами у него был скудный. Возможно, это сухие оргазмы — у омег такое случается. А может, всего лишь реакция тела на банальную боль. Алан издал стон, когда стенки омежьего входа жадно сжали его член. Это было невыносимо — тесно, жарко, до дурноты. Он запрокинул голову и изо всей силы вжался в омегу, упираясь кончиком в преграду. От этой плотности внутри становилось душно и тревожно. Дальше движения пошли со злостью. Алан хотел, чтобы омега под ним чувствовал — чтобы его трясло от желания, чтобы оргазмы накрывали раз за разом, чтобы он понял, каково это — терять контроль над собственным телом. Он будто силой вырывал мальчишку из его внутреннего кокона. Простого покорства было уже мало: Алан жаждал ответа, сопротивления, живой реакции. Злорадство толкало его глубже — когда Фальконе, упорно отстраняясь, всё равно выдавал те непонятные спазмы, поддаваясь инстинктам. В прошлой, мирной жизни Алан любил эмоциональных любовников. Ему было плевать на их настоящие чувства — важно лишь, что они умели изображать страсть. Теперь он уже не знал, каких любит. Война надломила его, как и многих других. Наверное, больше всего он хотел бы честного партнёра, чтобы чувства были настоящими. Если подумать, Фальконе подходил под это лучше других. Он не врал, не разыгрывал страсть — просто потому что не видел в этом смысла. Фальконе был единственным партнёром Алана, которому ничего от него не нужно. Он просто жил в своём замкнутом коконе. Выживал. Утром Алан протянул Фальконе белковый батончик. На его миловидном лице вдруг вспыхнула детская восторженность — словно ему вернули кусочек детства, украденного войной. Он долго вертел батончик в руках, осторожно сдвинул обёртку, но есть не спешил. — Это, конечно, не шоколадные конфеты, — сказал Алан. — Но если забыть их вкус, то и такое сойдёт. В Одиссею их завезли как гуманитарный груз для голодающих районов. Только, думаю, голодающие их так и не увидели. Мировой Альянс до последнего не мог решить, кто здесь нападающий, а кто защищающийся. Кондитерские фабрики и сахарные заводы в Одиссее были уничтожены в первые дни войны. Остатки сладостей берегли для детей. Фальконе же считал себя слишком взрослым для конфет. — Ешь, не бойся, — сказал Алан. Фальконе развернул батончик и разделил серо-коричневую массу на две половины, вопросительно взглянув на альфу. В последние годы он отвык съедать что-то хорошее в одиночку: всегда делился с дедом-омегой. Теперь деда не было. — Я не хочу, — отмахнулся Алан. Он хотел добавить: «Поделись лучше с малышом», но сдержался. Не стоило портить мальчишке радость. Батончик отдавал нефтью и дешевым мылом, а его консистенция была не самой приятной. Но вкусовые рецепторы Фальконе напрочь забыли, каким должен быть настоящий вкус конфет. Он мог бы съесть их много — три, пять… даже целый ящик. На лице Алана легла мрачная тень. Он придушил чувство жалости: иначе пришлось бы признать вину — свою личную, а не своего народа. _____ Фальконе с усилием забирался на лошадь. Алан сразу заметил это — движения омеги выдали боль в спине. Наверное, долгие часы езды с непривычки дали о себе знать. Он тихо сжал губы и решил: сегодня привал будет раньше, чтобы дать Фальконе передохнуть. Дорогой Фальконе несколько раз останавливался по нужде, а потом, торопясь, догонял группу. Во время дневного привала Алан заметил бледность на лице омеги и велел Глею вечером зайти к нему в палатку. Алан обедал в обществе двух влиятельных альф. Чем ближе к концу войны, чем ближе к дому, тем неприятнее была их компания. На этот раз объектом нападок стали одиссейские омеги. Альфы насмехались над их не омежьей, а мужской одеждой, странным поведением — будто знали, каким должно быть поведение «свободных» людей. Высокоранговые самцы страдали от воздержания. В пути у них не было доступных партнёров. На серых, измученных бет-мужчин у них не стояло. Но это было поправимо: вскоре кого-нибудь приглядят и изнасилуют. Когда разговор коснулся Фальконе, Алан понял, кто выбран в жертву. И он не мог им возразить: в силенезийском обществе желания высокоранговых альф важнее прав омег. Компания двух влиятельных придурков становилась всё невыносимее. Алан облегчённо вздохнул, когда время обеда истекло и появилась возможность покинуть дурную компанию. Он построил воинов и сделал перекличку — все на месте. Велел быть готовыми к дальнейшему пути. Потом переговорил с дежурным, дал ему указания и пошёл к своим. Глей с денщиком озадаченно рассматривали копыта Жозефины. Лошадь была ворованная, и прежний хозяин не слишком о ней заботился. Денщик сурово хмурился, осматривая повреждённые копыта: он был из той редкой категории крестьян, которые действительно умели вести хозяйство. Для таких людей лошадь — особая ценность, способ выживания на земле. Щипцами он аккуратно снял неправильно разросшийся роговой слой и под ним заметил назревающее воспаление. — Если её сейчас не перековать, — с сожалением заметил денщик, — к вечеру может быть поздно. Он знал, что никто не станет менять график ради лошади, и это его расстраивало. — Мы не можем её потерять. Здесь негде взять других лошадей, — невозмутимо заявил Алан. Денщик воспринял слова начальника как приказ и принялся за работу, радуясь возможности помочь кобыле. — А что же хозяин, не заботится о своей лошади? — спросил Алан у доктора. — Разве Фальконе не с вами, Светлейший? — равнодушно задал встречный вопрос Глей. Фальконе не был с ним. С момента построения он его не видел. Алан побледнел. Рядом находится больше полсотни потенциальных убийц. Слишком беспечно отпускать мальчишку по нужде одного. Долбанная культура... Обычно его воины не слишком парились с правилами приличия, как впрочем и сам Алан. Немного удалялся из поля зрения, лишь из-за своего высокого положения. Фальконе был другой. – Хренов чистоплюй, — выругался Алан и вскочил на лошадь. Другого места, где можно было уединиться, кроме леса в сотне метров от стоянки, не было. Алан заметил следы. Утончённые, среднего размера — принадлежащие Фальконе; они уже были присыпаны снегом. Другие следы — свежее и побольше, соответствовали альфе. Алан ускорился. Он почти не смотрел вниз. Вёл его странный, необъяснимый импульс: сила интуиции, забота о потомстве? Или что-то другое? Алан спрыгнул с лошади и тихо двинулся на звук голосов. Нападающих было двое. Ещё недавно он делил с ними еду, а теперь они терзали беременного от него омегу. Фальконе уже не сопротивлялся. Его широко раскрытые глаза вобрали всю синь неба. Омега был либо хорошо придушен, либо уже мёртв. Руки одного из альф сжимали оголённую шею мальчишки, второй, ухмыляясь, стоял чуть позади. Они громко переговаривались и вовремя не услышали Алана — их роковая ошибка. Альфы были крупные, тяжёлые, с бычьими шеями. Если бы противник был один, проблем не возникло бы. Но пока Алан боролся бы с одним, второй мог додавить Фальконе, если он ещё этого не сделал. Скорость и внезапность — конёк Алана. Серповидный нож Фальконе, обоюдоострый и с идеальным изгибом, он теперь носил в кармане постоянно. Альфа, стоявший спиной к Алану, не успел ничего понять. Он схватился руками за окровавленное горло и рухнул на снег. — Что за чёрт… За своего вонючего омегу… — только и успел произнести второй, но так и не понял всей опасности. Тела альф ещё дергались в конвульсиях, подавали признаки жизни, но по сути их владельцы уже были безопасны. Мёртвы. Алан кинулся к Фальконе. Тот был потрёпан, но жив. Он привстал на локтях, недоуменно посмотрел на Алана и закашлялся. Рядом стремительно расползалось кровавое пятно, и ужас происходящего начал доходить до него. Из-за него убили альфу. Двух альф. Учитывая статус погибших, за такое по головке не погладят. Жизнь омеги в Силенезии стоила очень дешёво. Впрочем, когда дело касается высокоранговых альф, законы Силенезии мало отличаются от законов его страны. Раньше Фальконе причислял себя к этой элитной прослойке общества. Теперь же за любой косой взгляд его могли лишить жизни. И если бы просто лишить — ещё полбеды. За покушение на влиятельного альфу просто так не уйдёшь из жизни. Хотелось кричать. Зачем он это сделал? За такой поступок обеим не поздоровится. Только участь Фальконе будет гораздо ужаснее. — Чего расселся! — рыкнул Алан. — Быстро помоги мне. Нужно оттянуть тела и скинуть их с обрыва. Фальконе резко вскочил и бросился ему на помощь. Голова плохо соображала, руки тряслись, но он делал своё дело уверенно. Они обернули тела шинелями, чтобы не забрызгаться кровью и не оставить лишних следов. Действовали почти профессионально, будто всю жизнь убивали и прятали следы. Обрыв был крутой и высокий. Если кто-то увидит тела, решит, что самцы из-за длительного воздержания не сдержали агрессию и подрались — такое с альфами случается. В тяжёлых условиях, когда каждый борется за выживание, искать альф будут только символически. Скажут, что заблудились или подверглись нападению диких животных. Никто при своём уме не подумает, что двух огромных альф мог убить человек. Алан излучал спокойствие и полную уверенность в своей правоте. Но на душе было мерзко. Одно дело — убить малограмотного, безродного палача-садиста, и совсем другое — равных себе. Тенденция убивать из-за омеги, конечно, нездорова. Но с другой стороны — меньше насильников и садистов. Эти твари заслужили своё. Фальконе сосредоточенно проверял одежду на наличие пятен крови. На его бледном лице, на скулах проступал болезненный румянец. Координация мальчишки была нарушена — досталось ему. — Постарайся вести себя естественно, — сказал Алан. — Подойди к Глею, он сейчас занимается твоей кобылой. Вырази полную заинтересованность. Между делом шепни ему, чтобы затянул работу. Нам нужно ещё время, пока снег засыплет следы. Фальконе стоял растерянный, всё ещё под впечатлением от произошедшего. Алан развернул его за плечи и подтолкнул вперёд. — Ты иди, а я позже. Мы не должны выйти из леса вместе. Мало кто опечалился исчезновением двух высокоранговых альф. А в душе, Алан был уверен, кто-то даже обрадовался. Особенно те, кто не единожды сталкивался с грубыми кулаками самцов. Таких было большинство. Освободились две лошади. Пригодятся. Алан велел оставить мешок еды на дереве в месте стоянки, если пропавшие вернутся. Но потом велел денщику, немного отстать и ценные консервы вернуть. Нечего разбрасываться продуктами. Если путь окажется дольше, чем предполагалось, они понадобятся. ______ Румянец быстро расползался по лицу Фальконе. Алан понял — с ним что-то не так. Омега изо всех сил старался не подавать виду. Пока держал спину прямо. Осанка, манеры — это было в самом Фальконе. Он получил их вместе с происхождением, с молоком кормилицы. Интересно, каким будет их общий малыш? С такой же прозрачной, фарфоровой кожей и ледяными глазами? Или пойдёт в Алана — унаследует его зелёные глаза и светлые волосы? Алан резко прогнал мысли о будущем ребёнке, как враждебные. Зачем знать, каким будет тот, кому не суждено жить? Для себя он уже решил: если станет вопрос жизни омеги или ребёнка, если придётся выбирать, он выберет омегу. _____ Вечер. Палатка уже хорошо прогрелась. Алан в одних мягких нижних штанах и байковой рубашке кутался в одеяло. Рядом Глей, насупившись, тщательно прощупывал и простукивал тело Фальконе. — Почки застужены, — наконец произнёс он. — Плохо, особенно в его положении. Ему бы покой и тепло. Алан резко вскинул голову: — Я не могу ему дать ни тепла, ни покоя. Даже час простоя нам во вред. У тебя есть лекарства? — Дам аспирин, он немного собьёт жар, — сухо ответил Глей. — И пусть пьёт как можно больше тёплого морса или просто подогретой воды. Не удивляйся — это помогает. — Сколько именно? — коротко спросил Алан. — Сколько сможет, в разумных пределах, — Глей строго посмотрел на Фальконе. — А ты… ночью никуда из палатки. Терпи. Тяжелее всего было склонить воспитанного Фальконе к столь унизительному делу — справлять нужду в кувшин, да ещё в присутствии альфы. Он опускал глаза, и Алану почудилось, будто в уголках их блеснули слёзы. Алан недовольно сдвинул плечами: видел он всякое, но всё же отвернулся, позволяя мальчишке сохранить остатки достоинства. Забота о больном омеге ложилась на него неожиданно легко. Ещё недавно Алан посмеялся бы, если б кто-нибудь предсказал ему подобное. Теперь же удивлялся сам себе. Он терпеливо заваривал на керосинке клюкву с сахаром, выносил кувшин, не испытывая ни тени брезгливости. Было только твёрдое желание помочь, уберечь, поднять на ноги. Ведь это был его омега. Путь тянулся длинный и однообразный. День сменял день, ночь — ночь, одинаково промозглые и тоскливые. Однажды ночью у Фальконе случился приступ — прямо во сне. Сначала Алану показалось, что тот пытается выбраться из палатки, но стоило приглядеться, как стало ясно: мальчишка мечется, кричит, не приходя в себя. Пришлось повалить его на еловую подстилку и прижать к земле. Омега сопротивлялся так яростно, что угодил лбом в скулу альфе — у того в глазах мелькнули искры. И всё это — во сне. — Ты зачем бодаешься? — процедил Алан больше ради того, чтобы вывести его из забытья, чем из любопытства. Фальконе не слышал. Тогда Алан дважды ударил его ладонью по щеке. Лишь после этого тело омеги обмякло, дыхание сбилось, и он открыл глаза. — Это был всего лишь сон, — тихо сказал Алан. — Плохой сон. Фальконе вырвался из его рук и отполз в сторону, всё ещё не понимая, что произошло. — Мне пришлось тебя ударить, — спокойно объяснил Алан. — Иначе ты мог покалечить себя. Я уже видел такое у солдат. Глей называет это военными нервами. — У ваших воинов есть нервы? — в голосе Фальконе прозвучала злость. Алану было приятно вновь услышать голос Фальконе. У него был самый красивый голос из тех, которые он слышал. Кажется, Алан уже забыл, что не любил болтливых омег. — Почему нет, — попытался объяснить он. — Они могут быть нечувствительны к чужим страданиям, но очень даже волноваться за свою жизнь. Каждый раз, когда твой народ давал им хорошую взбучку, они впадали в состояние неадекватности. У солдат есть эмоции, Фальконе. — Эмоции садиста? — воспалёнными губами прошептал Фальконе. — Но эмоции же… — Алан прикоснулся к Фальконе, и тот не вздрогнул, как раньше. После случая с альфами он стал более терпимым к нему. Соучастие в злодействе сблизило их. Алан обнял Фальконе и прижал к себе. — Ты можешь этого не замечать, — продолжил Алан, — но по сути они все разные. Некоторые из них имели работу, занимались хозяйством, жили обычной жизнью. Могли любить своих детей. Войну придумали не они. — Их против воли заставили воевать? — вспыхнул Фальконе. — Не было возможности отказаться, протестовать? Силенезия — огромная страна, много пустой земли. Сбежать в лес, вырыть землянку — не вариант? Лучше убивать? Часы моего дедушки, велосипеды, куклы — разве они не давали спокойно жить? Алан притронулся губами к чёрным, блестящим волосам Фальконе. Ему нравилось ощущать его рядом, чувствовать близость. В тот момент он понял: ему нужно не просто тело Фальконе, не просто секс — ему нужен он весь. Пока они мало говорили, но личные взгляды мальчишки прозвучали впервые. И Алану они показались приемлемыми. Не сами по себе взгляды, а то, что Фальконе способен различать хорошее и плохое, видеть проблему дальше собственного носа, делать выводы. Он не такой, как все его предыдущие партнёры — те были пустыми. — Они против воли пошли убивать? — снова спросил Фальконе. — Нет, — тихо ответил Алан. — Среди них нет тех, кто пошёл бы против.