На перекрестке цивилизаций

Déjà vu — первое, что пришло в голову Алану, когда он вновь увидел свою Силенезию. Разорённые деревни, разрушенные дома, следы недавних стычек. Это уже было, но в другой стране. Алан спешился и поднял с грязного снега листовку. Обычное послание силенезийцам от одиссейцев. Чёртова пропаганда! В листовке сообщалось, что правитель Гастхольд Великий отказался заключать мирное соглашение, поэтому сторона противника предупреждает население о возможных ударах и диверсиях. Алан подал листовку Фальконе. Тот пробежал по ней глазами и вернул обратно. Ничему не удивился. Он знал: его дедушка, обычный омега, вложил немало усилий в раннюю военную авиацию — в проекты, которые считались сомнительными. Ещё недавно многие считали, что самолёты можно использовать лишь для разведки. Дедушка же верил: воздушные машины могут сыграть роль в защите страны. Фальконе знал, что его отец хотел отдать дедушку «в дом для блаженных», где содержали людей сумасшедших, опасных для общества. Но гордый омега, даже перед угрозой заточения, не отказался от своих идей и продолжил работать над проектами обороны. Впервые за долгое время Фальконе улыбнулся. Он почувствовал на себе гневный взгляд альфы, но ему было всё равно. Бить омегу — это так по-силенизийски. Алан не тронул Фальконе. Не хотел срываться на беременном. Он злился на отца, на свой народ, на себя. Так зачем же бить несчастного, который ответить тем же не может? Алану не верилось, что одиссейцы дали отпор. Одно дело защищаться на своей земле, другое — усмирять противника на его собственной территории. Это, конечно, правильное решение одиссейцев. Справедливое. Ведь для женщины беты голосящей сейчас над руинами собственной лачуги, всё только началось. Для неё не было войны, когда собирала своего мужа убивать, и когда пошли убивать её старшие сыновья. Так что же изменилось теперь? Зачем она размахивает детским трупиком перед глазами Алана, перед его измученным войском? Не этого ли хотела она? Мало ли мужчины её семьи убили таких же невинных, как тот, который у неё на руках? Алану срочно захотелось с кем-то поговорить, поделиться переживаниями. Но было не с кем. Большая часть его войска безмерно глупа. А лекарь с денщиком оторвались вперёд. Они везли документы и фотоматериалы в столицу. Вдвоём у них было больше шансов не привлечь к себе внимания. Тогда как Алану нужно вернуть свой отряд в часть, к месту приписки. Ещё предстояла выматывающая работа с тыловыми крысами. Алан посмотрел на Фальконе. Его синие глаза отражали не только небо, но и снег, воздух, глубину и бесконечность одновременно. Знал ли Фальконе силу своего взгляда? Знал ли, насколько он красив даже по меркам гармоничных одиссейцев, по меркам омег и по меркам человечества в целом? А если и знал, то что с того? Как ему это помогло или могло помочь в будущем? Можно было заговорить с Фальконе. Омега казался очень умным. Только это не отменяло тот факт, что они — Алан и Фальконе — находились по разные стороны фронта. Вроде бы бок о бок, но порознь. После полудня колонна вошла в городок. Первый на их пути, который не подвергся бомбардировке. Фальконе с интересом косился на местные улицы, дома, неухоженные дворы. Его взгляд был полон презрения и осуждения, непонимания. Видно, что на кончике языка у Фальконе застряло много вопросов, которые он не собирался задавать. Алан поравнялся с омегой, ему было интересно выслушать мнение чужеземца. — Спрашивай, — попросил он. — Это мои глупые предположения, или город таки подвергся бомбардировке? Нет, город не подвергся бомбардировке, в нём не проходили уличные бои, не было стихийного бедствия. Это был обычный город, коих тысячи в Силенезии. С вязкими дорогами, покосившимися домами, мусорными кучами повсюду. Только столица Силенезии — Сент-Готхольд была в порядке с её помпезностью и глянцевостью, хоть казалась унылой, неживой. Фальконе было дико, непонятно, как это не чинить крышу, не приводить в порядок стены. Как можно жить без ограды, без клумб, без сада? Одиссейцы очень любят свои дома, они ужасные собственники. — Ты наверное думаешь, — сказал Алан, — что силенизийцы настолько убого живут, что решили в отместку угробить твою красивую страну? Фальконе кивнул. — Похоже, что так, — не стал отрицать Алан.

***

На следующий день Алан с колонной прибыли в часть. Он поселил Фальконе в местной гостинице. Алану предстояло много рутинной бумажной работы. Он спешил. Ему хотелось побыстрее избавиться от навязанной ему обузы в виде оголтелых солдат, будто в насмешку числящихся в реестрах как воины. Может, кому-то из офицеров повезло с подчинёнными больше, но не Алану. За всё время войны он так и не встретил благородного солдата, защитника и освободителя в одном лице. Время тянулось медленно. Тыловые крысы из числа влиятельных альф придирались к мелочам, находили незначительные описки в документации, несоответствия. Они пытались создать вид важности своей работы. Алану довелось провести две ночи в казарме почти без сна. Только к вечеру третьего дня он, с чувством омерзения и невероятного облегчения одновременно, покинул часть. Алан получил долгожданную свободу и был списан в резерв. Свобода была относительной. Возможно, дома его ждал суд. Неважно чей. Алан ещё не знал, в чьих руках сейчас власть — союзников или его отца. Сюда, на юг, новости доходят медленно. В глазах и тех, и других Алан — преступник. _____ Фальконе сидел у себя в номере и читал старую газету. Он, как Алан его и просил, не выходил на улицу без крайней нужды. Судя по брезгливому выражению лица омеги и красным точкам на его теле, ему довелось познакомиться с местными клопами. — И что там пишут? — поинтересовался Алан. — Писали. Две недели назад, — поправил Фальконе. — О том, как хорошо умирать за свою родину. — Это прогресс, — заметил Алан. — Когда я ещё читал силенезийские газеты, в них писали, как хорошо убивать за родину. Анекдоты про реки крови одиссейских младенцев, тоже были очень популярны. — Да, действительно прогресс. В этой газете есть статья на целый разворот о причинах нападения на Одиссею. Оказывается, мы слишком агрессивные и могли напасть первыми. К тому же наши омеги носят мужскую одежду и могут научить плохому ваших, силенезийских омег. В Силенезии остались омеги? Что-то не видел, — Фальконе говорил насмешливо, но лицо его при этом оставалось серьёзным. — Достаточно болтать, — Алан вырвал газету из рук Фальконе. — Я устал и хочу спать. Он действительно лёг, но быстро уснуть не удалось. Долго ворочался, подминал под себя Фальконе, забрасывал на него ногу, а потом пробормотал: — Ну, а какую одежду носить омегам? Они же мужчины. Крепкие мышцы, растительность на лице, член. Из женских признаков только подобие матки, да и способность рожать — весьма сомнительная, кстати. У женщин это выходит намного лучше. _____ Уже следующую ночь они провели в гостинице на подъезде к столице. Из окна номера виднелись огни Сент-Готхольда (так переименовал главный город нынешний правитель Силенезии в свою честь). В этот раз клопов в номере не оказалось, и было значительно чище. Имелось некое подобие помывочной — что-то среднее между душем и ванной: глубокое корыто со стоком и кран в стене с холодной водой. Услужливая горничная внесла облезлый кувшин с кипятком. Фальконе брезговал, Алан это видел, но кое-как помылся. Вечером пришёл доктор Глей. Он с ходу осмотрел Фальконе. Деловито пощупал его живот, приложил к нему ухо. Убедился что у пациента всё хорошо и расплылся в довольной улыбке. Глей испытывал симпатию к своему пациенту. Не потому, что Фальконе беременный и не потому, что омеги в Силенезии редкость, а потому, что ему нравился Фальконе. У доктора была с собой ветчина, соленые огурцы и ещё выпечка. Всё свежее и очень вкусное. Кто-то из жен или партнёров Глея был отменным поваром. В Силенезии уже начинались перебои с продуктами. Далеко не голод. Фальконе знал, что такое голод, и мог судить о нём лично. Доктор Глей считал, что видит все признаки надвигающегося бедствия, однако лично ему, пока существуют болезни, голод не грозит. Благодаря своей профессии он находился в выгодном, привилегированном положении. С его умениями он и его семья никогда не будут страдать от нехватки пищи. За годы врачебной практики Глей не нажил большого богатства, но и нужды никогда не испытывал. Фальконе ел кисловато-солёные огурцы с аппетитом, который присущ только омегам в его положении. Алан удивлялся, как можно есть столько этой гадости, а Глей покровительственно улыбался. Но вскоре тарелку убрали. — Достаточно. Огурцы могут навредить вашим почкам, если есть их неумеренно, — предупредил Глей. Фальконе тоскливо посмотрел вслед тарелке. Он бы съел ещё несколько огурцов. — Мне нужно с вами поговорить, — продолжил Глей, — но сначала хочу получить ваше согласие. Разговор касается лично вас. Фальконе кивнул. — Вы согласны на присутствие при нашем разговоре Алана? — спросил Глей. Фальконе снова кивнул. — Гийом или Вильгельм? Фальконе вздрогнул, но ответил. — Как угодно, доктор. Гийом домашнее имя. — Вильгельм, принц Ансельский? Алан вздрогнул. Правящая семья. Прямое колено. Родословная Фальконе тянулась к старейшим династиям Одиссеи, и его предки на протяжении веков играли заметную роль в судьбах страны. Известно было, что любой член рода, чьё происхождение вызывало сомнения, мог оказаться исключён из линии наследования. В роду Анселей традиционно рождались только альфы и омеги, что считалось доказательством исключительной чистоты. Алан догадывался, что Фальконе непростой. Возможно, он принадлежит к одной из ветвей, близких к главной линии власти. Но мысль о том, что он может быть сыном правителя, в голову не приходила. Учитывая низкую рождаемость и строгие династические правила Анселей, Фальконе в очереди на трон стоял выше Алана, и его статус в обществе был действительно значительным. «Скажи, что это не так! — мысленно умолял Алан Фальконе. — Будь полукровкой, покручем, кем угодно — я всё равно буду любить твоего ребёнка!» — Да, доктор, — выдавил из себя Фальконе. — В таком случае обязан сообщить: вас разыскивает семья, сир! — сказал Глей. — И не только семья. В Сент-Готхольд прибыли представители Альянса, и настроены они крайне серьёзно. — Это теперь не имеет значения, — Фальконе едва заметно коснулся живота. — Да, вы натворили больших глупостей, сир, — строго упрекнул Глей, словно Фальконе сам этого не понимал. — Я имею в виду не вашу беременность, а то, что вы подвергли свою уникальную жизнь опасности. Сейчас ваша несерьёзность может вылиться в международный скандал. Не забывайте про интересы третьей стороны, которая рассчитывала получить омегу для династического брака. — Уверен, доктор, — спокойно сказал Фальконе, — что ни один поворот судьбы не позволит третьей стороне обрести своего омегу. — Объяснитесь, сир! — потребовал Глей. — У меня есть основания полагать, что моя семья собиралась обвинить Гастхольда в моей гибели и таким образом втянуть в войну третью сторону – мою несостоявшуюся семью, — спокойно сказал Фальконе. — На чём основаны эти подозрения, сир? — холодно спросил Алан. — В начале войны отец распорядился, чтобы я и дедушка покинули столицу. Не нужно быть военным стратегом, чтобы понять: городок, выбранный для эвакуации, легко было отрезать от внешнего мира — он находился словно на дне кувшина. Тогда я ещё не знал ни о своей гендерной принадлежности, ни о возможном династическом браке. Позже дедушка направил правителю Эдварду двадцать два письма с предупреждением о грядущей блокаде и четырнадцать прошений об эвакуации. Когда всё отклонили, он просил хотя бы вывезти детей. Эдвард ответил: «Не время сеять панику, нужно сеять пшеницу». Последним дедушка просил разрешить мне выехать ради сохранения рода. Эдвард медлил. Потом пришёл приказ — не просьба, а именно приказ: немедленно вывести меня. Но к тому моменту городок уже был в блокаде. Прорваться живыми не представлялось возможным. Дедушка приказ не исполнил. — Правитель Эдвард мог и не знать о блокаде, — осторожно заметил Глей. — Он знал, — возразил Фальконе твёрдо. — Ещё до войны ему поступили карты от иностранной разведки. В первые дни боевых действий их достоверность подтвердили. Эти карты висели у него в кабинете. — Вы случайно не догадываетесь, кому из правителей вас мог предложить Эдвард? — вмешался Алан. — Это важно. Может, вас возили к нему на каникулы, чтобы привыкали к будущему партнёру? Или он сам приезжал? — Зная отца… — Фальконе говорил уверенно, и было ясно, что он его знает достаточно хорошо, — не удивлюсь, если он предлагал меня не одному правителю. — Теперь, когда война закончилась, подобная провокация теряет смысл. Но он продолжает вас искать. Что-то здесь не стыкуется, — нахмурился Алан. — Не стыкуется, — согласился Фальконе. — После пыточной я сильно упал в цене. Теперь меня нельзя предложить ни правителю, ни даже его сапожнику. Эдвард знает, что со мной случилось. Было много свидетелей. Алану стало как-то тяжко, противно за свой поступок. Он никогда никого не брал против воли, даже в своей семье. Да и зачем? Не хочет одна жена, есть другая жена, есть Рич… Рич, тот всегда хотел. Что с ним тогда произошло? Алан даже не знал, что имеет дело с омегой. Может доктор был прав? Он почувствовав приближающую течку, инстинктивно покрыл своего омегу. Инстинкт продления рода очень сильный у альф. — Почему вы не хотите допустить версию, что вас просто желают вернуть в семью? — спросил Алан. — Даже если так, я не смогу появиться перед родными в таком виде, — Фальконе снова намекнул на свой живот. — Об этом можешь не беспокоиться, — твёрдо сказал Алан. — Я не собираюсь возвращать тебя родным в этом виде. А после сам решишь. Беспокоиться Фальконе было о чём. Всё что могло испортить репутацию семьи или имидж государства, нещадно искоренялось. Его родной дядя-омега, ничего не сделавший плохого, а просто заподозренный в аморальности, теперь коротал свои дни в доме для блаженных. Фальконе не хотел туда. Уж лучше что угодно. — Благодарю, Ваша Светлость, — склонил голову Фальконе. Было в его благодарности что-то неестественное, неправильное. После того, что Алан с ним сделал и что еще сделает, он благодарит. Это отличало принца от обычного человека. Фальконе никогда не опустится до обвинений. — Я вас оставлю, — сказал Фальконе. У него не было причин покидать номер. В фойе грязно, а на улице мерзко и мрачно. Дело в его воспитании. Фальконе дал возможность Алану и Глею переговорить с глазу на глаз, — Ваша Светлость, Доктор… — Он пошёл против отца? — спросил Алан, когда Фальконе закрыл за собой дверь. — Нет. Предупреждает, — ответил Глей.– Мальчишка справедливо считает, что интриги Эдварда могут привести к дальнейшему конфликту. Фальконе не хочет больше войны. В отличии от своего отца, он видел ее своими глазами, испытал на себе. А в остальном, он сын своего отца и ненавидит всех, кто пришёл к нему с войной. И тех кто не пришёл, а остался дома ждать тоже. Ненавидит их родителей, детей и даже собак. Это навсегда останется в нём. Не стоит обольщаться — в нужный момент он перережет горло любому из нас. — Понимаю… — Алан встал из-за стола и начал нервными шагами мерить комнату. Он слил на руки воду из глиняного кувшина, обмыл лицо. — Ладно… Что там дома, Глей? — А что вы хотите услышать? — Может хоть домашние меня порадуют? — без надежды спросил Алан. — Да, Светлейший, им есть чем вас порадовать. Например тем, что ваша вторая жена на сносях. Очень заметно на сносях… Алан злобно поставил на место кувшин, так что он разлетелся на куски. — Хорошая новость. Надеюсь, других проблем у меня нет. — Ну почему же? Проблем у вас хватает. Но хотелось бы узнать, что вы будете делать в данной ситуации. — Ничего, — улыбнулся Алан. — Возьму пример с тебя. Что ты делал в похожей ситуации? А-а-а, припоминаю — ничего. — Ну, у нас ситуации не похожие. Мои дети зачаты с моего позволения и они мои дети. Пусть не от меня. Кажется, своей жене вы такого позволения не давали. — И что? Мне теперь на весь мир заявить, что у меня – рога? — Так себе, заявление, — согласился Глей, — думаю, вам стоит оставить всё как есть, а позже взять развод под другим предлогом. Если духовенство даст согласие. — Глей, мне ли идти на конфликт с духовенством? Моя судьба сейчас не определена. Меня может ждёт тюрьма, может повесят. Зачем мне вступать в склоки с женщиной? И, тем более, с духовенством? Не думаю, что оно примет мою сторону. — Духовенство всегда принимает сторону того, кто его кормит. На данный момент — это Гастхольд Великий, — сказал Глей, — но, возможно, скоро ситуация кардинально изменится. Неизвестно, кто будет в дальнейшем кормить тех бездельников. Может Альянс. Может тот, кто придёт к власти после вашего отца. — Если честно, мне всё равно, кто придёт к власти в этой стране, — признался Алан. — Настолько всё равно, что даже неловко. Ладно, пусть гулящая жена будет самая большая проблема в моей жизни. — Как сказать… — усмехнулся Глей. — Рич жаловался, что Гастхольд Великий лично заморозил ваши счета. Даже те, что предназначались на содержание семьи. Это ведь тоже не беда? Или не считаете? — Считаю, моей семье пришлось нелегко. Но, слава Богу, все живы. — Нет, не слава Богу. Ваша семья осталась без средств к существованию. Хотя старшая жена извлекла из этого выгоду: продала часть вашего имущества, земли, даже имение на побережье, а вместе с тем — ваши личные вещи и драгоценности. — Ладно, — сдержанно ответил Алан. — Признаю продажу земли и фамильных ценностей незаконной. А имение… чёрт с ним. Главное, что с голоду не умерли. — Ошибаетесь. Нормальным это не назовёшь. Ваша семья действительно голодала. В порядке лишь старшая жена. Старшая! По Сент-Готхольду ходят слухи: она продала имущество и деньги передала своим родителям. К ним и бегает обедать, таскает себе лакомства. А ваша беременная жена сейчас весит меньше, чем до беременности. Рич старается, помогает, содержит дом — но что он там может заработать? — Рич работает? — удивился Алан. — Да. Я с ним разговаривал. Он отказался работать на оружейном заводе из принципа, хоть там платят более-менее сносно. Работает каменщиком. Денег не хватает. Мне кажется… — Глей внимательно проследил за эмоциями Алана. Тот их умело скрывал. — Да, не ожидал, что Рич станет работать. Раньше он скорее подставил бы зад мне, лишь бы не трудиться, — заметил Алан. — Теперь он тоже подставлял свой зад. Только не вам. И не ради удовольствия, а чтобы удержать вашу семью на плаву, — холодно заметил Глей. — Впрочем, выглядит он при этом жалко. Алан опустил голову. Весь прежний уклад его жизни рухнул. Семья опозорена, он — банкрот. Как жить в новой реальности, он не представлял.

***

Фальконе успел причесать и привести в порядок свою кобылу, потом лошадь Алана и уже собирался заняться лошадью Глея, когда увидел его худую высокую фигуру во дворе. Это значило, что можно возвращаться в номер. Тихо догорала свеча. Алан смотрел в окно. Наверное, он какое-то время наблюдал, как Фальконе возится с животными. — Подойдите ко мне, Вильгельм, — попросил Алан. — Ближе. Фальконе закрыл за собой дверь и подошёл к окну. Алан продолжал смотреть вдаль. — Я присутствовал на ваших крестинах, сир. Мне было двенадцать, а вам около полугода. В Одиссее, как и повсюду, первую часть обряда проводят сразу после рождения, а официальную — позже, когда ребёнок окрепнет. То была весна. Я играл с вашим отцом в теннис, видел всех ваших братьев. Помню торт — высокий, многоярусный, с сахарным аистом на вершине. Помню салют в вашу честь. На следующий день я прогуливался по дворцу и встретил вашего деда-омегу. Он пригласил меня в вашу комнату. Я собирался заглянуть лишь на минуту, но вы оказались таким милым, таким живым. Я не думал, что дети могут быть такими. С тех пор, представляя собственных детей, я видел перед собой именно того ребёнка, каким были вы. Я подбрасывал вас вверх, а вы смеялись так звонко… Этот смех я запомнил, хотя многое из тех дней стёрлось. Когда мы встретились вновь, вас уже было трудно узнать. — Согласен, — спокойно ответил Фальконе. — Меня тогда трудно было узнать. Алан сжал подоконник так, что дерево затрещало в его пальцах. Стыд. Грязное, жгучее чувство. — Я даже не имею права просить у вас прощения. Эти следы… — Алан осторожно взял Фальконе за кисть, где тонкая кожа ещё затягивалась над шрамами. Раны оставались болезненными, и Фальконе едва заметно вздрогнул. За войну он привык ко многому, но не к боли. Почувствовав его отклик, Алан поспешно отодвинулся — лишь на ширину ладони, больше не смог. Фальконе ощутил пустоту и сам прижался плечом. За последние месяцы присутствие альфы стало для него привычным, почти родным. Он накрыл своей ладонью жилистую руку Алана. Повисла тишина. Алан замер, боясь спугнуть этот хрупкий миг. Он хотел, чтобы прикосновение длилось вечно — добровольное, а не навязанное. — Я понимаю, — заговорил Фальконе, словно оправдываясь, — что со мной происходит не по моей воле. Это всего лишь реакция организма, химия моего положения, механизм выживания потомства. Иначе бы я к вам не подошёл. — Вы можете отказаться, — тихо предложил Алан. — В том-то и дело, что не могу, — вздохнул Фальконе. Подоконник был холоден и сыроват. Алан стянул с себя свитер и постелил его на поверхность, уложил Фальконе грудью вниз, а сам сбросил остальную одежду. Тело омеги вздрогнуло — то ли от сквозняка, то ли от той дрожи, что рождается в глубине возбуждения. Алан прикрыл его собой, делясь теплом. На этот раз в нём не было привычного сопротивления — только теснота и согревающее тепло. Их запахи переплелись: ореховый, принадлежавший Фальконе, и сырой, дождливый аромат Алана. Всё это контрастировало с затхлым воздухом комнаты, пропитанным пылью и плесенью. Фальконе сдержанно хрипел каждый раз, когда Алан входил в него до конца. Его анус и омежий вход, унизанные нервными окончаниями, становились источником то наслаждения, то мучительной боли. Алан не знал, что именно чувствует омега: он то отстранялся, пытаясь уйти от члена, то снова сам впускал его до конца. Алан нарочно тянул, не хотел, чтобы всё закончилось слишком быстро, не хотел возвращаться в холодную серую реальность. Он обхватил ладонями его талию, не позволяя раскачиваться. По ягодице Фальконе скатывалась влага: омежьи выделения смешивались с альфячьими. Алан развёл его ягодицы. Вид обволакивающего его член ануса возбуждал и завораживал. Он протиснул палец внутрь — неглубоко, на одну фалангу, — и размазал добытую смазку по коже. Молодому узкому омеге очень не понравилось излишнее растяжение. Но ещё больше то, что Алан не касается того самого места своим членом. Он заворчал и напряг зад, отчего Алану стало неимоверно хорошо. Что произошло дальше и чья была инициатива, Алан не понял. Они начали целоваться, и Фальконе не сопротивлялся, а проявлял живой интерес. Сначала робко, неумело, потом с удовольствием, с интересом исследовал рот альфы языком Фальконе целовал неловко, и это безумно заводило Алана. Мальчишка напоминал ему самого себя в студенческие годы. Алан сжал его подбородок и резко вторгся языком в рот. Фальконе прикрыл глаза, ресницы нежно коснулись щеки Альфа. Они незаметно для себя перешли в состояние, когда ничего не хватало, всё было мало. Алан повалил Фальконе на кровать, жадно вдыхая его ореховый запах. Его член вторгался в анус, растягивая мышцы омеги до предела, пока Фальконе дрожал и стонал, отдаваясь полностью. — Ещё… — попросил Фальконе. Алан закинул ноги омеги себе на плечи, удерживая его на грани боли и сильного желания. Фальконе кончил на живот. Его дыхание сбилось, стало хаотичным, а потом он повторил, на этот раз вместе с Аланом.

***

Солнце уже взошло, когда Алан открыл глаза. Фальконе стоял у пыльного зеркала, аккуратно расправляя волосы прядь за прядью. В прошлой жизни ему не приходилось делать себе прически: за его внешностью следили специально обученные люди. Позже, в эвакуации, этим занимался дедушка. Недовольный результатом, Фальконе распустил наполовину заплетённую косу. Алан повернулся на бок и улыбнулся: — Светлого вам утра, Вильгельм. Фальконе быстро закрутил волосы на бок и сделал лёгкий поклон. Утро было не светлым — серое, промозглое, сырое. Он повернулся к окну, пока Алан надевал штаны. — Думаю, вы зря возились с волосами. В Силенезии омеги не имеют права носить длинные волосы. Разве что омега принадлежит важной особе и к нему приставлена охрана. — Это значит…? — раздражённо спросил Фальконе. — Это значит, что придётся их обрезать, — сказал Алан и достал из кармана обоюдоострый нож. Если бы Фальконе не умел держать эмоции, Алан увидел бы на его лице боль, разочарование и тоску. Но принц был воспитан правильно, как требовало его высокое положение. — Это значит, что вы в Силенезии не столь важная особа, если ваш омега должен остричь волосы… — подумал вслух Фальконе. — Это всего лишь значит, что вы не мой омега, — холодно сказал Алан. Перед тем как позволить обрезать свои волосы, Фальконе решил прояснить ситуацию. Это было важно для него, хоть риск казаться дамой, охваченной истерией, был велик. — Я правильно понимаю, что вы не собираетесь приглашать меня к себе на время беременности? — осторожно спросил он. — Не собираюсь. Как вы себе представляете совместное проживание с моими тремя партнёрами? — ответил Алан ровно. — Прошу прощения, я не знал, что вы женаты, — сказал Фальконе густо покраснев. Разочарование читалось на его лице. — Вы поселите меня в другом доме? — Почему вы так решили? — Алан слегка нахмурился. — Я нарушу закон, если предоставлю жильё омеге. В Силенезии омега не может вести самостоятельную жизнь: он либо прикреплён к семье, либо к борделю, либо находится под стражей. Иного не дано. — Вы предлагаете мне сесть в тюрьму? — глаза Фальконе округлились. — Тюрьма не вариант. Даже мой отец никого не заключает без вины. — Вы собираетесь придумать мне вину? — расправил плечи Фальконе, демонстрируя решимость. — Слишком много вопросов, — Алан слегка махнул рукой. — Прошу, садитесь. Фальконе сел на жёсткий стул. Алан собрал его волосы в пучок и двумя быстрыми движениями обрезал их. Лишившись своей тяжести, черная копна вздыбилась и подскочила вверх. В уголке глаза Фальконе мелькнула слеза, но проявлять эмоции он не позволил. — В тюрьме я не могу гарантировать вашу половую неприкосновенность, — сказал Алан. — Этот вариант исключён. С вашим лицом… — Остаётся бордель, — пробормотал Фальконе, скорее себе, чем Алану. По праву происхождения ему было запрещено приближаться к подобному месту: все интимные потребности его отцов удовлетворяли специально назначенные фавориты. — Сожалею, сир, — спокойно ответил Алан. — Другого выхода пока не вижу. По моему мнению, проституция — такая же работа, как любая другая. Если это вас утешит, клиент у вас будет один — я. Прошедшая ночь убедила Алана, что Фальконе не будет против его роли в этом качестве.