На перекрестке цивилизаций

Алан застал своего отца в постели. Два дня назад у правителя случился удар, и правая сторона его тела была парализована. Он выглядел измождённым, но ясность ума сохранял. Некогда грозный и властный человек теперь лежал среди подушек, бледный, болезненный, словно уменьшившийся в размерах. Правая рука, скрытая в длинном рукаве халата, безвольно лежала на покрывале. Алан не ожидал увидеть его таким. Отец создал себе могущественный образ не только в народе, а и в собственной семье. Алан пренебрёг полным церемониалом — не видел в нём смысла в этих обстоятельствах. Он преклонил одно колено и лишь слегка склонил голову, ограничившись минимальным знаком уважения. Несмотря на лишения и трудности, через которые ему пришлось пройти, Алан сохранял гордую осанку и военную выправку. — Ты всегда был слишком спесивый, чтобы оставаться для меня безопасным, — молвил Гастхольд. Он говорил одним уголком рта, но речь была понятной, беглой. — Я отправил тебя на войну в надежде избавиться от проблем. Ты создал мне их ещё больше. Алану показалось, что, несмотря на сказанное, отец испытывает за него гордость. Но это ничего не значило: он знал своего отца. Его настроение менялось, как погода ранней весной — утром мог вознести подданного до небес, а вечером отправить под суд или лишить жизни. Обездвиженная часть лица Гастхольда смотрела в пустоту мёртвым чёрным глазом, тогда как из подвижного, живого глаза непроизвольно стекала слеза. Придворный камергер прикладывал к слезящемуся глазу салфетку. Гастхольд зло огрызнулся на слугу и потребовал оставить его с сыном наедине. Слуга был рад исполнить приказ. — Вам уже доложили, Ваша Светлость, что вашего брата, принца Вальдека-Пирмонта, владельца Менекских земель, больше нет с нами? — спросил Гастхольд, внимательно глядя на сына живым глазом. — Да, Ваше Величество, — ответил Алан сдержанно, склонив голову. О гибели главного наследника ему доложил советник всего пятнадцать минут назад. Информация была строго конфиденциальной. Официально для подданных будет объявлена версия о «трагическом убийстве престолонаследника». На самом деле же Вальдек погиб от собственного пьянства: будучи нетрезвым, он сорвался с лестницы. Вальдек-Пирмонт был вторым из старших сыновей Гастхольда и первым претендентом на трон Силенезии. Вальдек мало чем отличался от отца, но различия всё же имелись. Он не обладал теми властными качествами, которые заставляют народ склоняться в поклоне; в его взгляде отсутствовала та непререкаемая сила, что была присуща Гастхольду. Вальдеку было чуть больше пятидесяти: молодой возраст для альфы, зрелость для беты. В этом возрасте Гастхольд уже более двадцати лет правил страной, утвердив диктатуру и организовав истребление омег. Вальдек тоже стремился к власти, но сдвинуть отца с трона не мог — кишка тонка, а желание править велико. Алан догадывался, нет, был почти уверен, что гибель Вальдека так или иначе связана с этим стремлением. Сынок, заметив слабость отца, расправил крылья… Но недотерпел. Недобитый медведь очень опасен. — Рады этому, Ваша Светлость? — левый глаз Гастхольда Великого злобно сверкнул, тогда как правый оставался по прежнему мёртв. — Вы теперь стали на один шаг ближе к престолу. — Нет, Ваше Величество, — честно признался Алан. — А я так не считаю. Все хотят быть правителем. — Только дурак, Ваше Величество, станет принимать Силенезию в нынешнем виде. Монархия обречена. Альянс уже решает вашу участь и определяет, в каком виде страна будет существовать. — Кто такой этот Альянс?! Кучка полукровок и нищебродов! — воскликнул Гастхольд, и у уголка рта выступила пена. Алан приложил кружевную салфетку ко рту, другой салфеткой вытер отцу слезу. — Они не посмеют причинить мне вред! Они знают: как только прольётся первая капля крови правящего альфы, посыплются все мировые правительства, как карточные домики. — Вы слишком самонадеянны, Ваше Величество, — спокойно заметил Алан. — Кровь у всех одинакова: и у вас, отец, и у последнего плебея. Такая же красная, такой же густоты. — Всё же, отличается, Ваша Светлость, — глаз правителя засверкал злым огоньком. — Я слишком хорошо знаю свой народ, чтобы смешивать себя с ним. — Да, с народом вам повезло, Ваше Величество, — ответил Алан сдержанно. — Подлее и хамовитее народа я не встречал. У зверей больше благородства, чем у вашего народа. — Разве другие народы не таковы? — нахмурился Гастхольд. — Народов много, и все разные. Одиссейцы, например, стремятся созидать. Привязаны к дому, к семье. Их не заставишь гнуться под чужую деспотию. Они думают. Но, в конечном счёте, и они не решают ничего. — Видишь, сын, — мягко, почти по-отечески сказал Гастхольд. — Ни один народ ничего не решает. Пока решаем мы. Правитель захохотал, и из кривого рта вырвалась новая порция слюны. Алан невольно сжал зубы: странное чувство — вытирать слюну чудовищу, которое некогда стремилось подчинить весь мир, а теперь лежит в постели таким жалким. Он знал отца лучше любого в этом мире. В детстве почитал его, позже уважал. С годами пришли страх и омерзение. Теперь осталась лишь жалость — самое гнусное чувство, которое можно испытывать к правителю. — У Анселей выкрали омегу, — с усилием выдавил Гастхольд. — Мне всё равно, кто к этому причастен, но лучше его вернуть. — Это невозможно, Ваше Величество, — возразил Алан твёрдо. — Этот омега дорого обойдётся Силенезии. Эдвард хитёр, замышляет нечто, — настоял Гастхольд. — Правитель Одиссеи не примет его в нынешнем виде и потребует компенсации, — признался Алан. — А это вам не понравится, Ваше Величество. — Ты испортил омегу из правящей семьи? — с едва скрытой радостью спросил Гастхольд. На действующей половине его лица промелькнула эмоция, которую он редко позволял себе показать. Гастхольд ненавидел Анселей. Они не сделали ему ничего, что могло бы вызвать такое чувство, но ненависть жила где-то глубоко, под коркой мозга. Ансели казались ему слишком удачливыми: их уважал народ, мир считался с ними как с древней династией, а над Гастхольдом посмеивались, словно над дикарём. Дорогой оказалась эта насмешка, и Анселям, и миру. — Я не знаю, что это за омега, — соврал Алан. — По правилам ведения войны несовершеннолетних членов правительственной семьи должны эвакуировать в первую очередь. Если Ансели не позаботились о своих детях, виноваты лишь они. — Да ладно, бросьте, Светлейший, — фыркнул Гастхольд. — Найдите себе другого омегу. Этот слишком проблемный. Алан горько усмехнулся. Правитель, похоже, забыл, что найти омегу в Силенезии непросто: он сам их истребил. Закон запрещает Алану взять чужестранца из неблагородных, а благородного омегу теперь не даст ни одна правящая семья. Всё, что связано со словом «Силенезия», стало для мира неприличным.

***

Дома Алан стянул с себя парадный мундир. Больше всего ему хотелось сжечь его и никогда больше не видеть. Обнажённое тело мгновенно отозвалось на холод: дом отапливался скупо. У семьи не было денег на содержание. Ещё утром прибыл денщик Алана, потому что в доме не осталось ни одного слуги. Их пришлось распустить не из-за жалованья — многие согласились бы работать за одну еду. Но еды тоже не было. В особняке царила гнетущая тишина. Жёны и партнёр сидели на своей половине, боясь даже пошевелиться, чтобы не выдать присутствия. Все провинились — без исключения. Алану было противно пороть свою беременную жену Гвенду. Ненависти он к ней не испытывал, но и любви — тоже. Оставить проступок безнаказанным значило бы потерять авторитет, а вместе с ним и положение в обществе. Алан слишком хорошо понимал: беременной жене не нужен союз с альфой, утратившим власть и статус. Он бил её вполсилы, скорее для вида. Жалости не было. Гвенда знала цену своим поступкам ещё до того, как раздвинула ноги перед любовником. Конечно, в глубине души она надеялась лишь на одно — на скорую гибель мужа. Алан злился от осознания того, что ему придётся жить с неверной женщиной и растить её потомство — чужих ему выродков. Гвенда завизжала от ударов. Возможно, он перестарался. Старшая жена, Майра, не удержала злорадного смешка. Алан подумал, что стоило бы выпороть и её — она куда подлее и хитрее прочих. — Довольно, — крикнул Рич и схватил Алана за локоть. — Ты? — удивился Алан. Доходяга Ричард, исхудавший за время его отсутствия, осмелился возразить?! Глупо. Чертовски глупо. Даже в лучшие времена его младший муж не мог соперничать с альфой. Замахнувшись, Алан рассёк ему кожу на плече. Рич согнулся от боли, но не издал ни звука. Алан никогда прежде не наказывал Ричарда при жёнах. Всё-таки мужчина. Наказывал редко — бета знал свои обязанности и место. Но теперь его взгляд был полон ненависти. Он изменился. К этому тоже предстояло привыкнуть. Алан нанёс жене два последних удара — не слишком сильных, только чтобы подчеркнуть, что последнее слово всегда за ним. С Ричардом предстоял отдельный разговор. — После ужина зайдёшь ко мне в спальню, — велел он. — Мне готовиться? — спросил Ричард. Никогда прежде он не позволял себе такого вопроса. Когда его приглашали, был готов ко всему. — Ты находишься в моём доме для моих утех, Рич, — холодно напомнил Алан. — Не задавай глупых вопросов. Оставшееся время до ужина Алан посвятил делам домашним, которых накопилось достаточно. У семьи появились небольшие долги. Нужно их возвращать. Ещё нужно было нанять прислугу или вернуть прежнюю. Также Алан до ужина встретился с адвокатом и начал возврат своего имущества, признав его продажу незаконной. Покупатели, видимо тоже, списали его со счетов, если решились купить недвижимость у замужней женщины, без позволения на то мужа. Покупатель был неправ и за это заплатит. После ужина пришёл Рич. Он больше не прогибался в присутствии старшего мужа. Смотрел прямо. Голод сделал его строптивым, а должен был, наоборот, сделать его покорным. Наверное, Рич смирился со своей участью и давно похоронил себя. Он утратил страх, поэтому стал опасен. — Разденься! — велел Алан. Ричард снял с себя рубашку. — Снимай всё. Штаны Ричарда держались на верёвке, и как только он её развязал, они упали на пол. Ричард выглядел аномально худым. Кожа и кости. — Что ты ел последний раз? — спросил Алан. — То, что вы позволили мне съесть за ужином, Светлейший. Последний ужин состоял из ложки овсяной каши и полстакана сладкого чаю. Больше Алан не позволил. Он слишком хорошо знал, чем кончается обжорство после долгого голода: видел не раз, как люди умирали, когда наконец наедались досыта. — Я не спрашиваю, что позволил тебе съесть сегодня, — раздражённо сказал он. — Я интересуюсь, когда и что ты ел в последний раз до этого ужина? Ричард молчал. И по молчанию было ясно: он и сам не знал, что ответить. Возможно, ему было стыдно признаться, что последней его пищей была крыса из крысоловки — и то давно. Всё, что хоть отдалённо походило на еду, он отдавал беременной Гвенде. Майра, конечно, тоже не упускала случая урвать своё, хотя дважды в день ходила к родителям на сытные трапезы. — Оставайся на ночь в моей спальне, — решительно сказал Алан. — И работать я тебе больше не позволю. Алан принудил Ричарда к близости. Желания не было ни у одного из них. Для Алана это было скорее напоминание о собственной власти: забить чужой запах своим, да ещё согреть обессилевшее тело. Сам он смертельно устал и охотнее бы уснул. Ричард же был так истощён, что не хотел ничего. — Ребёнок Гвенды от тебя? — спросил Алан. Ричард не сразу понял. Женщины его не интересовали, и уж тем более — жёны старшего мужа. Он всегда избегал даже случайных прикосновений. — Н-н-нет, — протяжно выдохнул он, корчась от боли: тяжёлый альфий член терзал его изнутри. Алан шлёпнул его по худой ягодице и ощутил под ладонью твёрдые кости. Ричард осел на бок, едва держась на ногах. — Ладно, — коротко сказал Алан, выходя из него. — Спи. Хватит на сегодня. Секс с Ричардом больше не доставлял удовольствия. Его некогда красивое тело превратилось в ходячий скелет. Фальконе тоже голодал, но был в гораздо лучшей форме, его всегда хотелось трахать. Худой, больной Рич не желал Алана. Если правда, то он никогда его не желал. Просто Рич не хотел работать и заботиться о собственной семье. Теперь он был вынужден работать и заботиться о семье мужа. Хорошо или плохо, но он содержал эту семью, не дал ей погибнуть, окончательно разориться, сумел сохранить дом. Не позволил старшей жене всё просрать. Алан не ожидал такой самоотдачи от Рича, как и подлости от старшей жены. Алан укрыл младшего мужа двумя одеялами, сам себя тот не мог согреть. Его тело вздрагивало, наверное, он плакал от своей немощности и бессилия. — Не расстраивайся… Ты сильный, — Алан погладил Ричарда через одеяла, — В тебе, что-то есть… Я знал это…

***

Дом Алана был разделён на две половины, как то издревле повелось в Силенезии. Верхняя часть, возвышавшаяся на две ступени, принадлежала хозяину. Здесь находились его покои, доступные лишь через парадный вход. Нижняя половина отводилась для партнёров хозяина и прислуги; там же размещались кухня и подсобные помещения. Войти туда можно было только через чёрный ход, что служило немым напоминанием о семейном неравенстве. Такой порядок соблюдался во всех домах, претендующих на приличие, хотя в Одиссее подобные различия не признавались. Из нижних покоев в покои хозяина вела отдельная дверь, пользоваться которой дозволялось лишь по прямому разрешению альфы. Исключение делалось только для слуг, приставленных к уборке парадной части дома. Столовая же оставалась общей: за одним столом собирались все члены семьи, однако их статус никогда не смешивался. В Силенезии каждый в доме имел своё место, и за этим надзирали с неумолимой строгостью. Здесь дозволялось заключать браки без различия вида или пола, но не без различия положения. Один непременно становился старшим, другой — второстепенным. Утром к Алану явились родители его старшей жены. Он знал: начав возвращать имущество, неизбежно опорочит имя Майры и всей её семьи, — сестрам её уже не суждено будет рассчитывать на выгодные браки. Родители вошли в дом со скандалом, но Алан не уступил. Твёрдо заявил: процедуру возврата он не остановит, своё имущество возьмёт назад во что бы то ни стало. В ответ родственники Майры назвали его добро гнилым, однако возвращать деньги за участки земли и драгоценности, уже истраченные ими, отказались. Алан смотрел на их дерзкие лица и едва удерживал руку от расправы. Разве они думали о своей чести тогда, когда брали его деньги? Разве заботились о добром имени, когда дурно воспитывали собственную дочь?

***

Правитель Гастхольд дал Алану должность своего советника и выделил охрану. Это было повышением относительно его прежней работы. Гастхольд продолжал игнорировать тот факт, что Сент-Готхольд битком набит солдатами Альянса. Силенезия находилась будто в двух реальностях. В одной реальности продолжалась прежняя жизнь, в другой — уже шли суды. Гастхольд начал строительство стеллы в честь своего величия на главной площади столицы. Рядом, на той же площади союзники устанавливали виселицы для военных преступников. Однажды, по дороге на работу, Алана чуть не сбили с ног три молодые омежки. Они выпорхнули, словно птицы из местной таверны. Алан остолбенел. Омеги были без сопровождения! Такого безобразия он в своей стране не видел никогда. Омеги были ярко одеты, густо накрашенные, с высоко поднятыми причёсками. У них были раскосые глаза, что говорило об их принадлежности к соседнему народу, проживающему за северо-восточной границей от Силенезии. Выходцы Катбея. «Если катбейцы начали себя свободно чувствовать в твоей стране — твоей страны больше не существует», — сделал своё заключение Алан. Катбейцы – знатные стервятники. Сначала засылают своих проституток: женщин, омег. Потом приходят беты-мужчины со своим бизнесом. А напоследок альфы. Те вливаются в правительственные структуры, и страна теряет свою идентичность. Если Алан встретил омег, значит, катбейские женщины уже заняли свои ниши. Алан ходил каждое утро в суд, а после –работал на правительство Силенезии. Два мира сошлись в одном месте. Рядом со зданием суда находился театр марионеток — любимое детище Гастхольда, созданное им для развлечения своего народа, но в основном для пропаганды. Алан стал свидетелем исторического события, как театр марионеток сменил свою вывеску на «Сinematography». Сразу он не придал этому значения, а потом увидел точно такую же вывеску на бывшем здании столовой, а позже и на ремесленном училище. Ранее в Сент-Готхольде можно было посмотреть фильм только в одном месте, и то, показы были не чаще одного раза в две недели. Ещё во дворце отца был личный кинозал, но показы были для своих. Теперь синематографы появились на каждом углу. Гастхольд не признавал кино. Лучше вкладываться в войну, чем в искусство. Но в последнее время изменил своё мнение. Кино тоже может быть оружием пропаганды. Ранее с этим неплохо справлялись народные театры, но ещё больше служители культа. Раз в неделю служба информации посылала в каждый храм письмо, смысл которого нужно передать прихожанам. Текст каждого письма был индивидуален, но смысл один. Служба информации учитывала настроения каждого региона, темперамент каждого служителя культа и доносила им послания, как можно более доходчиво. В то же время складывалось впечатление, что каждый духовник имеет собственное мнение и даже противостоит системе, высшему духовенству или просто соседнему храму. Кинематограф казался Гастхольду дорогим удовольствием, чтобы через него информировать массы. Но технологии становились с каждым днём дешевле. Алан решил использовать возможности новой игрушки в свою пользу. У него была масса материала, отснятого за время войны. Он нанял на работу кинематографиста, и они по ночам монтировали фильмы. У Алана теперь своя пропаганда. В апреле за преступление против человечности и развязанный геноцид казнили двух старших братьев Алана. У Гастхольда Великого случился второй удар. Алан был рядом и понял — третий удар его отец не переживёт. В тот день он отпустил охрану и пошёл бродить по городу один. Зима уже сдавала свои позиции. Существенно уменьшился снежный покров, а на реке у дворца потрескался лёд и плыл по течению. На душе было мерзко. Алан сам не понял, как оказался перед домом с красным фонарём. Он не видел Фальконе с момента, когда они расстались. Знал, что его иногда навещал доктор Глей. Знал, что тот грозился выкупить омегу в свой гарем, но пока своё желание осуществить не мог. Счета доктора были арестованы, как и многих других, принимавших участие в войне. Алан толкнул дверь и быстрым шагом вошёл в здание. У Фальконе была своя комната в конце коридора. Сложнее всего было посмотреть ему в глаза. Алан чувствовал себя предателем. Хотя ничего омеге не обещал. Фальконе, наверное, больше не надеялся увидеть Алана, поэтому был удивлён. Он так и не надел на себя омежьи одежды, не научился подобострастно сгибаться в присутствии альфы. На лице Фальконе были видны следы побоев: свежие и не очень. Глей, рассказывал, что бандер, хозяин борделя, часто учит омегу «хорошим манерам». — Не нужно так смотреть, Фальконе. — Алан присел на аскетическую кровать омеги. Фальконе молча снял с себя свитер, а потом рубашку. Ведь за этим Алан сюда пришёл! В движениях омеги была дерзость. — Не надо, — остановил Алан омегу жестом. — Я просто хотел тебя увидеть. Фальконе надел рубашку обратно. — Есть хочешь? — спросил Алан. Этот вопрос можно было не задавать. Сейчас все хотели есть. Время наступило такое — голодное. Даже на столе у правителя недоставало привычных блюд, что уж говорить о бордельном омеге, пребывающим на нижней социальной ступени. Фальконе покачал головой. — Благодарю, я не голодаю. У меня есть обед и ужин. Мне хватает. У Фальконе и, правда, не было того голодного блеска в глазах. Но сытым он тоже не выглядел. Еды он получал достаточно для поддержания организма. Не более. — Доктор Глей, говорит, что ребёнку нужны полезные вещества, которые поступают из еды… — Это не ваша проблема, Светлейший. Ребёнок вытянет из моего организма всё, что ему полагается. Алан не хотел, чтобы ребёнок вытягивал из Фальконе всё. Тому ещё жить, если получится. — У тебя слишком строптивый нрав, Фальконе. Это тебе вредит. Глей сказал, что ты отказываешься брать у него еду. — А какой смысл? — пырхнул Фальконе. — Всё равно отнимут. Здесь нельзя иметь свои продукты. Нельзя иметь ничего своего личного. Даже последний лодырь в этой стране имеет положение выше омеги! Ваш отец очень боится омег, раз с ними так поступил. Наверное, кто-то из них задел его самолюбие! Фальконе изменился внешне лишь немного. Он не был похож на беременного омегу. Алан считал, что омеги в период беременности обретают некую женственность, как и положено им по природе. Но ему не из чего было сделать такие выводы. Почти все знакомые ему омеги обитали в отцовском дворце. К ним было сложно подобраться, так как их охраняли — омеги в период беременности очень уязвимы. Фальконе не был похож на других омег. Он будто бы возмужал, стал резок. Это у него семейное. Алан пересекался с отцом-омегой Фальконе. Тот выглядел, как настоящий мужчина. — Я передумал, Ваше Высочество, — заявил Алан. — Раздевайтесь. — Вы уже оплатили мои услуги бандеру? — съязвил Фальконе. Алан незаметно вздрогнул. Было большой несправедливостью платить за то, что принадлежит ему. Но он таки заплатил. Раздеваясь Фальконе испытывал ужасный стыд. Он не мог, как другие продажные омеги исполнять свои обязанности, не допуская глупых мыслей. Наследных принцев не учат быть проститутками. Абсолютно нагой, Фальконе отворачивал взгляд, но подбородок держал высоко, словно презирал даже саму ситуацию. Алан резко толкнул его к кровати, и тело омеги безвольным рывком налетело на край матраса. Фальконе ненавидел себя за то, что не может влиять на процессы, которые сейчас будут происходить с его телом, что не может контролировать свои чувства, как и то, что зародилось и развивается внутри: чужое, нежеланное, растущее с каждым днём. Сколько бы Фальконе не злился на своё положение, Алан знал — его жизнь в любой момент может кардинально измениться. Только не факт, что омега будет этому рад. Алан вошёл в Фальконе, как до этого входил в своего партнёра-бету. Игнорируя омежьи нюансы, он сосредоточился на простате. У него не так давно была близость с Ричардом, и Алан знал, Фальконе это чувствует. Омега испытывал ревность, но прятал её в глубине подсознания. Прятал в первую очередь от самого себя. К убийцам одиссейцев у него презрение. Алана он считал причастным к убийствам. Тело Фальконе двигалось навстречу альфе против собственной воли. Он судорожно вжимался в матрас, прятал своё лицо. Алану хотелось увидеть его в тот момент. То, как его белая кожа покрывается невинным, почти детским румянцем. — Медленнее, — попросил Алана Фальконе. Ему не хватало времени насладиться каждым моментом касания члена альфы к чувствительным местам. Алан остановился. Омега начал им командовать? Может стоит его наказать, чтобы почувствовал своё место? Нет! Подчиняться своему омеге — это естественно. С Алана капал пот, крупными каплями скатываясь на дрожащего под ним омегу. Он просунул руку под живот партнёра, и Фальконе сдавленно застонал. Они бешено задвигались навстречу друг другу, и Алан ощущал, что омеге сейчас хорошо — потому что он его. От бессилия Фальконе яростно бил кулаком по матрасу, но Алан спокойно сжал его руку в своей. Не стоит пытаться предотвратить то, что не предотвратить. — Сосредоточьтесь на своём желании, Ваше Высочество, — велел Алан. — Всё равно, вы бессильны это остановить. Голос альфы был уверенным и повелительным, звучал завораживающе, проникал в самые тёмные уголки сознания омеги и заставлял трепетать. Фальконе выгнул спину и задрожал ещё сильнее. — Вот так, милый, — довольно шепнул Алан. Он видел: омега близок к оргазму, и решать, когда это произойдет — только ему. Алан бережно приподнял партнёра и прижал спиной к себе, делая последние, сильные и глубокие толчки. Фальконе обиженно всхлипнул, кончая, а самому Алану было просто хорошо — головокружительно. Чтобы не утверждали служителя культа — альфе подходят омеги, а не беты: мужчины или женщины. — К тебе хорошо здесь относятся, Гийом? — спросил Алан, застёгивая на себе манжеты. Фальконе промолчал, но взгляд говорил всё сам: «Отвратительно». Алан и так всё знал. Ссадины, следы побоев на теле Фальконе говорили красноречивее любых слов. Алану стоило бы поговорить с бандером, но от этого может стать только хуже. Фальконе нужно приспосабливаться к той реальности, которая у него есть. Другой пока нет. Последнее, что запомнил Алан при прощании — полный тоски и разочарования взгляд Фальконе. Лучше бы он не наведывался в этот бордель. Он понимал: Фальконе сейчас плохо и тяжело. Ему даже хуже, чем тогда, когда он был пленным. Тогда хотя бы можно было немного себя уважать. — Твоё положение не вечно, Фальконе, — сказал Алан напоследок.

***

Алан ужинал в основном в одиночестве. Иногда приглашал к себе Рича. Женщин — никогда. — Я хочу с тобой развестись, Ричард, — заявил Алан после ужина. Рич удивился. Если он разведётся, то его жизнь кардинально изменится. В лучшую или худшую сторону — непонятно. Сейчас такое время, что ничего непонятно. — Я перепишу на тебя часть имущества, — продолжил Алан, — Дело серьёзное. Сейчас идёт международный суд над военными преступниками. Я тоже преступник. Возможно, меня повесят. Всё моё имущество, недвижимость, деньги конфискуют. Но есть ещё счета в банках третьих стран, они конфиденциальны. Я хочу открыть тебе к ним доступ. Только не для того, чтобы ты вёл праздную жизнь. — Алан замолчал. Ричард посмотрел на старшего мужа с интересом. Впервые с его приезда. Щеки беты всё ещё оставались впалыми, а скулы казались необычайно острыми. Но выглядел он лучше, чем в момент приезда Алана. Уже не было того пугающего голодного огня в глазах, и его жизни ничего не угрожало. Ричард был сыт. — Слушай меня внимательно, Ричард. — Я буду должен заботиться о ребёнке Гвенды? — догадался Рич. — Почти… Ты должен заботиться о всех моих детях. — Значит это правда? — Ричард сел на край хозяйской кровати, без позволения на то старшего мужа. — Что ты знаешь? — спросил Алан. — Что вы привезли с собой молодого парня. Никто не знает бету, омегу или альфу. Но я думаю, что вы выкрали того самого омегу, которого сейчас ищут по всей Силенезии. — То, что ты догадываешься, держи пожалуйста при себе, Рич, — посоветовал Алан. — Целее будешь. — Хорошо, — кивнул Ричард, — но я должен знать, о ком мне заботиться. — У омеги, которого все ищут, должен родиться альфа. Омега молод и крайне слаб. Неизвестно, что его ждет. Но к тому времени, когда станет известно, меня могут повесить. Ричард слишком много пережил, чтобы удивляться. Ему довелось хоронить своих близких, друзей. Кого от голода и болезней, кого от репрессий Гастхольда. Алан совершенно ничего не знал о своём муже. Для него он был просто задницей. Это неудивительно. Они выходцы из разных сословий. Никогда сын правителя не снизойдёт к сыну чернорабочего.