На перекрестке цивилизаций

В мае пришло долгожданное тепло. К тому времени Фальконе немного освоился в новых реалиях, но принять их всё же не мог. Шёл шестой месяц его беременности. Он чувствовал себя неплохо: тошнота и головокружения остались позади, а до тяжёлых проявлений вроде ломоты и ощущения тяжести было ещё время — так уверял Глей. Он, как и обещал, помогал Фальконе во всём, чем мог. Силенезия — грязная страна, даже несмотря на всю вычурность и пафос её столицы. Местные бордели — скопище заразы и убожества. Фальконе не понимал, как люди могут так жить. Как можно до такого дойти? Это касалось не только бедняков: бордели посещали клиенты разных сословий, но всех кусали одни и те же клопы, и все валялись на одних и тех же простынях, измазанных испражнениями десятков тел, приходивших до них. О личной гигиене бордельные шлюхи не слышали. Да и зачем она им? Они были отвергнуты собственными семьями и обществом, не имели права на личное имущество, собственную жизнь. Им не к чему было стремиться и нечего терять. Первым делом Фальконе отгородил в своей комнате угол для мытья. Он приделал к ведру кран и повесил его на стену. Получилось подобие душа: если набрать воды и открутить винт, можно было обмыться. Внизу он соорудил поддон из старой бадьи и вывел сток в ближайшую канаву, продырявив стену. Благо, она была деревянная. Бордельные омеги косились на него с недоумением. Его любовь к чистоте казалась им странным чудачеством. Фальконе не носил омежью одежду, боролся с клопами, следил за собой. Этого оказалось достаточно, чтобы вызвать ненависть. Его не удивляло это: он понимал, что люди, привыкшие жить в хаосе, всегда воспринимают стремление к порядку как вызов. Они умели разрушать и отбирать, но не созидать. Любая попытка улучшить жизнь вызывала насмешку или агрессию. Силенизийцы при этом любили выставлять себя людьми высококультурными и духовными, загадочными и непонятыми. Но Фальконе видел, что на деле они оставляют после себя: разгромленные дома, сломанные вещи, стены, испачканные дерьмом, кастрюли, в которых вместо пищи — испражнения. И всё же хуже всего было то, что они мучили и убивали людей — целыми семьями, не щадя даже младенцев. И если ненависть к людям ещё можно было объяснить чем-то личным, то жестокость к животным оставалась для него непостижимой. Уже по прибытии в Силенезию Фальконе видел в грязных, вонючих домах малышей с благородными чертами лица — не чета их низколобым «родителям». Он понимал: это дети, украденные из Одиссеи. Скорее всего, их настоящих родителей уже убили. Лживые и грязные похитители выставляли себя благодетелями, будто заботились о сиротках. Ненависти Фальконе не было предела. Особо ненавистная каста— Бандеры́, содержатели борделей. Для Фальконе это было самое гнусное сословие в Силенезии — подлое и ненавистное. Местный бандер враждебно относился к нему. Он настойчиво склонял Фальконе к сожительству и занятию проституцией. Его усилия могли увенчаться успехом: положение Фальконе было шатким, беззащитным. Бандер запасся терпением и ждал. Фальконе был единственным омегой в его борделе без явных изъянов, к тому же молодым. Такой мог привлечь богатых клиентов и увеличить доход. Игра стоила свеч. Он лишь искал момент, когда у Фальконе не останется выбора. А пока, не добившись близости, бандер навалил на него всю грязную работу, о которой раньше даже не задумывались. Полы и стены в доме терпимости впервые за долгое время засияли чистотой — бордельные шлюхи с удивлением увидели их настоящий цвет. Фальконе взялся за работу без пререканий: он не собирался есть чужой хлеб даром. Всё выполнял на совесть — убирал помещения, присматривал за лошадьми клиентов и исполнял множество мелких поручений. Шлюхи насмехались: «Он только и способен, что дерьмо убирать». Фальконе лишь пожимал плечами. Не всем же жить в дерьме.

***

В народе ходили слухи о тяжёлой болезни Гастхольда Великого. Поговаривали даже, что его будут судить люди из Альянса. Чужестранцы — судить силенизийского правителя! Удивительно, но никто из народа на защиту своего царька не вышел. Поначалу силенизийцы грозились разнести Альянс в прах, уничтожить весь мир, но дальше угроз дело не пошло. Фальконе вспомнил, какое впечатление у него складывалось раньше: будто этот народ готов на всё ради своего правителя. Но оказалось — нет! Силенизийцы умеют только убивать, но умирать за кого-либо не готовы. Однажды Алан приехал к Фальконе и пригласил его на премьерный показ своего фильма в бывший театр марионеток. В борделе не было особых развлечений, поэтому Фальконе согласился. Он накинул на себя чёрную накидку, чтобы спрятать лицо — не хотел лишних проблем. Но Алан сорвал с него накидку и бросил её в густую весеннюю грязь: — Пусть стыдятся те, кто смотрят, а не ты! — злобно зашипел он. В полупустом зале присутствовали значимые религиозные деятели и международные судьи. Некоторых Фальконе знал лично по прошлой, мирной жизни. Он их узнавал, а они — нет. Также присутствовали несколько человек из простого местного населения. Фильм был о войне. Ни одного постановочного кадра — только хроника. Алан комментировал происходящее прямо из зала. Религиозные деятели, едва умещаясь на стульях, причмокивали толстыми губами, не доверяя своим глазам. Они так и не решили, где добро, а где зло, чью сторону принять. Один судья вышел из зала в самый вопиющий момент — его стошнило. Местные делали вид, что не верят, что это сделали силенизийские воины. Говорили, их подставили, требовали веских доказательств — ведь картинку можно любую снять. На самом деле они знали правду и поддерживали своих солдат, но не хотели нести ответственность вместе с ними. Фальконе не знал, что к ним чувствовать. Вряд ли это можно назвать ненавистью. Нельзя ненавидеть паразита, который наносит вред. Его нужно обезвреживать. А может, это просто брезгливость? Впервые Фальконе посмотрел на Алана как на человека. Не как на оккупанта его земли, не как на палача или доминантного альфу, а именно как на человека. Алан красив. Не по меркам беременного омеги, а по меркам того времени, когда Фальконе сам считал себя альфой. Светловолосый, зеленоглазый, он не был похож на типичного силенизийца — скорее на межгорца или даже одиссейца. Алан умел завораживать и убеждать. Жаль, что в этом зале у каждого давно сложилось своё мнение. Никого не переубедить: судьи знают всё и без фильма, священнослужители и скотоводы останутся при своём. Позже священники будут уверять, что их «не так поняли», просить прощения (сколько раз они уже просили это прощение в истории?!), а скотоводы навсегда останутся в своей ненависти к одиссейцам — хотя те к ним не имеют никакого отношения. Эта ненависть ниоткуда, безосновательная, просто так, потому что. Фальконе покинул зал во время показа. Всё, что было на экране, он видел наяву. Зачем ему это? Лучше забыть. Он вышел на балкон и облокотился на перила. Алан, наверное, разозлится — омега слишком много себе позволил. Фальконе слышал, как Алан умолк, когда он выходил, потом, конечно же, продолжил. Но видно Алан испугался: Фальконе может сбежать. Куда бежать? Абсолютно некуда. С балкона Сент-Готхольд казался таким же мрачным: пафосные постройки, но серые злые люди; вымощенная брусчаткой набережная, но вокруг вязкая грязь. Откуда она только берётся? Фальконе погрузился в свои мысли и отвлекся от мрачного пейзажа только тогда, когда рядом стоял Алан. — Прости, не стоило тебя приглашать… — в голосе Алана звучало чувство вины. — Тебе, наверное, больно всё это переживать вновь. — Думаю, стоило, — не согласился Фальконе. — Меня в первую очередь… — Тогда вам будет интересно посетить вместе со мной одну семью. Алан не уточнил, какая семья, Фальконе не спрашивал. Лучше ходить по гостям, чем сидеть в унылом борделе. Ехали в автомобиле. На заднем сидении рядом с Фальконе лежал свёрток и большая коробка. Остановились у ничем не примечательного дома в два этажа. Семья состояла из матери — женщины-беты — и детей: мальчика, альфы-метиса, и обычной девочки. Отца дома не было; женщина имела статус вдовы. Алан был вхож в эту семью. Это стало понятно по тому, как его встретили дети: они сразу потребовали подарки. Алан развернул свёрток и протянул девочке куклу. Та, довольная, скрылась из виду. Мальчишке досталась коробка с велосипедом. Пока что он ещё не был на ходу, и сборкой занялся шофёр Алана. Женщина провела гостей в столовую. Шустрая горничная принесла поднос с чаем и сухарями. Больше угостить в этом доме было нечем. Женщина много и бессвязно говорила. Жаловалась, что Алан её забыл и ни разу не наведался по приезду, также жаловалась, что Силенезия проиграла войну и теперь в её доме нечего есть. Одновременно восторгалась сыном-альфой, который удался в отца и, по её мнению, вырастет таким же воинственным. Безусловно, женщина гордилась своим мужем — героем войны. На стене висел его портрет с траурной лентой. Фальконе мало что говорило лицо «героя». Он плохо различал лица силенезийцев: все казались ему одинаковыми — серыми, плоскими. Алан называл погибшего «героя» — Диком. Фальконе уже слышал это имя от Алана и знал, от чьих рук погиб Дик. Женщина просила рассказать о подвигах её мужа, о героической смерти. Алану нечего было сказать. Он непонятно зачем колотил ложечкой в чашке, хотя чай давно остыл, и сахара там не было. Сахара не было на столе, не было на кухне, не было во всём доме. Не было сахара для гостей, не было его даже для детей. Сахар теперь был дефицитом. Алан протянул женщине коробку с мелкими вещами Дика. — Там не все вещи твоего мужа, Свэна. Некоторые он своровал у убитых им же одиссейцев. Мирных… Хотя какая разница? Они все были мирные: и те, что защищали свою страну, и те, что выращивали хлеб. Они ни на кого не нападали! Фальконе заглянул в коробку. Часов его деда-омеги там не было. — Я долго думал, как мне поступить с этими вещами, — продолжил Алан. — Вернуть владельцам? Так их нет среди живых! Родственникам? Где их теперь искать? Свэна нервно поджала свои тонкие, бесцветные губы. Она не ожидала такой откровенности от Алана. Долго молчала. Дулась. Алан пил чай. — Если одиссейцы были убиты, то им незачем эти драгоценности, — наконец оправдала своего мужа женщина. — Так ради этих драгоценностей он их и убил, — констатировал Алан. — Они нам не давали зерно! — стала обвинять одиссейцев Свэна. У неё было сухое, злое лицо. Если бы не её молодость, оно казалось бы отвратительным. Таким оно и станет через десяток или чуть больше лет. — Одиссейцы убивали наших солдат. Им можно было убивать? — Зерно не дали, потому что у самих его не было — засуха. А что мешало нам выращивать зерно? У нас же нет засух, — пояснил Алан. — А убивали ваших (!) солдат, потому что они не с миром пришли. Собственно твой муж, Свэна, убивал, потому что ему нравилось. Нравилось! У него не было необходимости в чужих вещах! Улавливаешь разницу? Свэна разницу не улавливала. Она ненавидела тех людей, которым её муж принёс столько горя. Ибо перестать ненавидеть значило признать свою вину. — Я не жаловаться на твоего мужа пришёл, Свэна, — продолжил Алан. — Эти вещи больше не нужны своим владельцам. А твоим детям помогут выжить. Времена сейчас голодные. Будет только хуже. Ты ещё не знаешь, что такое настоящий голод. Дети уже успели рассмотреть подарки и теперь готовы были поделиться своей радостью. Мальчик катался на велосипеде вокруг стола, мешая сидящим. Но был счастлив. Девочка же зачем-то содрала с куклы платье. — Мне не нравится эта кукла, — заявила она. — У неё лицо как у чухнушки. И платье голубое, а я хотела красное! Фальконе вздохнул. Чухнами силенизийцы оскорбительно называли одиссейцев. — Согласен, — спокойно сказал Алан. — У куклы слишком благородное лицо. Ты к таким не привыкла, Катрина. Одиссейцы красивы и прививают своим детям любовь к красивому. Уродливых кукол они не делают. Я знаю, тебе бы больше понравилась чурка с дырками вместо глаз… Увы, твой папа украл для тебя вот эту. Катрина сердито бросила куклу на пол. Алан встал, взял девочку на руки и высоко поднял над головой. — Вас не обучили, сударыня, хорошим манерам? — его голос звучал холодно, почти издевательски. — Без хороших манер, таким как вы, не выйти замуж. Если повезёт, на вас посмотрит старый и некрасивый бета, при условии, что у вашей матери найдутся деньги на приданое. Он поставил перепуганную девочку на пол, поднял куклу и сказал тихо, отчётливо: — Ради этой куклы ваш отец убил другую девочку. Она была ничуть не хуже, а лучше вас. Запомни это на всю жизнь. Никогда не забывай. Свэна не понимала, почему давний друг её мужа так разошёлся. Раньше он вёл себя иначе. Конечно, она уже тогда подозревала, что между ним и Диком назревает конфликт. Алан слишком сочувствовал чухнам. — Где это видано, чтобы такое говорили ребёнку? — вступилась Свэна за свою дочь. — Совсем совесть потерял? — Убивать чужих детей твоему мужу можно, а говорить правду его детям нет? — Алан странно оскалился. — Что у тебя Свэна с головой? Что у вас всех здесь с головой? Когда-то Алан крестил старшего сына Свэны, а теперь стал ей словно чужой. А ведь у Алана остались обязательства перед маленьким крестником. Он должен позаботиться о его духовном воспитании и при возможности дать образование. Алан переглянулся со Свэной. Они думали об одном и том же. — Я больше не хочу отвечать за нравственность твоего сына, Свэна, — заявил Алан. — Никогда не смогу принять то, что ты взращиваешь в своих детях. Алан дал Свэне в руки куклу, почти насильно ей впихнул, со злостью. — И ты запомни, Свэна! За эту куклу, велосипед и другую ерунду ваш муж заплатил жизнью. Он не рассчитывал, что за тройное убийство его самого приговорят к смерти. Живи теперь с этим, Свэна! Это всё равно лучше, чем участь той девочки – хозяйки куклы. И её брата… Алан кивнул Фальконе, и тот молча встал из-за стола. Оставаться в этом доме больше не было смысла. Алан знал, что никогда не переступит его порог. Знала это и Свэна. Многолетняя дружба закончилась. Вдоль набережной протекала река: мутная, вонючая. Местные жители сливали в неё помои. Но даже возле неё не было так душно и тошно, как в доме Свэны. Алану в последнее время стало тяжело находиться рядом с соотечественниками. Всегда было тяжело, а теперь невозможно тяжело. Алан взял под руку Фальконе. В Силенезии было не принято держать женщину или омегу под руку. Ударить прилюдно — да, оскорбить — можно, проявить поддержку — нет. Алану же стало плевать, что принято в его стране. — Какой ты сделал вывод, Вильгельм? — спросил он у Фальконе. — Что стало причиной войны? — Нет причин, — ответил Фальконе не задумываясь. — Всё сводится к примитивному мышлению силенизийцев. Когда они побеждают — это однозначно хорошо, когда получают по ушам — плохо. Такие вещи, как международное право, справедливость, человечность, эмпатия им чужды. — Верно, Ваше Высочество. Но всё же формальные причины есть. Они высосаны из пальца. Я даже не виню своего отца за то, что он разжёг конфликт. С его народом у него иного выхода не было. Омеги закончились. Кого ещё гнобить? Оставались чухны, барбарусы, вигры. Беда лишь в том, что чухнушки ответили им так, как они не ожидали — дали по ушам… _____ Алан довёл Фальконе до дверей борделя, но внутрь не зашёл. Наверное, брезговал. У него теперь хватает партнёров — чистых, ухоженных, созданных для постели. Фальконе стало тоскливо: его больше не желают. Даже на это он уже не способен. В борделе Фальконе ждал холодный душ от бандера. В самом прямом смысле. Толстый бета окатил его помоями из ведра — на потеху шлюхам. Фальконе упал. Сначала показалось, что от неожиданности, но встать он не смог. Руки, ноги — больше не слушались. Паралич. Беременные омеги иногда сталкивались с этим. Тревожный знак. Такой паралич почти всегда сокращал шансы на удачные роды. Фальконе лежал в вонючей жиже и не мог пошевелиться. Над ним смеялись ничтожные омеги. Может, не зря Гастхольд когда-то устроил им террор? Они и правда мерзкие. Его пинали ногами, но боли он не чувствовал — только унижение. Те, кто были на самом дне, нашли себе игрушку. Теперь появился тот, кто лежал ещё ниже. Паралич омег — временное расстройство со склонностью к нарастанию симптомов к концу беременности. Нужен всего один сильный толчок, чтобы спровоцировать эту болезнь. В случае с Фальконе — холодная жижа из помойного ведра. Он лежал неподвижно, отрезанный от собственного тела. Оставалось только ждать, когда чувствительность вернётся. И надеяться, что за это время его не успеют изувечить. В борделе жил один омега. Фальконе несколько раз встречал его в коридоре. Он считался самым презираемым из шлюх — до появления Фальконе. Этот омега не обслуживал клиентов. Всё из-за увечья. Грубый шрам пересекал его лицо по диагонали, будто деля его надвое. Уродства сами по себе силенизийцев не пугали. Их пугало другое — то, при каких обстоятельствах омега получил эти шрамы. Наверное, был строптивый. Строптивых не желали. Их опасались. Шрамированный омега жил в полуподвальном помещении борделя и делал кукол. На этом держался. Большую часть заработка отдавал бандеру, как и положено. Часть уходила на материал. Остатка хватало на еду и жизнь. Денег у него было достаточно, но всё это не имело смысла — омега не имел права на собственность. Где-где, а в холодных стенах борделя Фальконе не рассчитывал на сочувствие. Хуже всего — он, абсолютно беспомощный, прекрасно слышал, что происходит вокруг. Бордельные шлюхи стали его раздевать. Их цель была проста и мерзка — напихать в него веток и палок туда, куда только можно. Омеги ржали, издавая глупые, противные смешки, будто придумали что-то гениальное. У Фальконе непроизвольно брызнули слёзы. Он не хотел показывать слабость — но тело предало. Его дёргали, трепали, срывали одежду. И вдруг за спиной раздался грубый, злой рык. Чьи-то сильные руки резко подхватили его и забросили на плечо. По тонкому аромату кофе Фальконе догадался: это шрамированный. К добру ли это — он не знал. Шрамы и уродства его не пугали. Он видел вещи пострашнее. По-настоящему страшные вещи. — Мрази! — рявкнул шрамированный на шлюх. — С вами поступят точно так же! Голос его был низкий, почти не омежий. Он унёс Фальконе вниз, в свой подвал. И тут стоило заметить: это был очень сильный омега. В комнате шрамированного было тепло и уютно. Намного теплее, чем наверху. Мягко светила керосиновая лампа. На длинном столе вдоль стены лежали куклы на разном этапе их создания: от каркаса и до голых особей разного вида и пола. Шрамированный снял грязную одежду с Фальконе и положил его на просторную кровать. Напоил теплым молоком. Молока в Сент-Готхольде теперь днём с огнём не сыщешь. Его не было даже для детей. У шрамированного оно было. Фальконе отметил, что уже может самостоятельно глотать. — Не бойся меня. Я не опасный, — предупредил шрамированный. — Мои куклы тоже не страшны. Фальконе не боялся. К нему начала потихоньку возвращаться чувствительность. Пока он мог двигать только головой и руками. Его ноги были пока обездвижены. — Ты можешь провести эту ночь у меня, — предложил шрамированный. — Здесь тепло и не очень сыро. Как только тебе станет лучше, мы поужинаем. У меня есть настоящий белый хлеб из пшеницы, ветчина и сыр. Настоящий белый хлеб Фальконе не видел давно. Когда началась война, силенезийцы первым делом выжигали хлебные поля. Они жгли всё, что не могли украсть. — Я сразу догадался, ты из Одиссеи, — восторженно заявил шрамированный. — Наверное, избалован деликатесами? Я был в Одиссее, там знают толк в еде. А здесь даже нормального белого хлеба нет. Говорят, пшеница не родит. Он улыбнулся уголком рта: — Я купил булку у катбейцев. У них пшеница родит, а у немытых — нет! Сыр, ветчину и многое ещё я обмениваю на кукол у местных контрабандистов. Мои куклы пользуются спросом за морем. Местную блевотину есть невозможно. Омега замолчал и занялся одной из своих кукол. Он приделывал ей парик, неимоверно натурального рыжего цвета. — Ты был гаремным омегой? — спросил Фальконе, когда смог говорить. Судя по манерам, переборчивости в питании — это было так. Не будет обычный силенизиец тратиться на белый хлеб. Он к деликатесам не приучен. — Этот вопрос я оставлю без ответа– загадочно улыбнулся шрамированный. — Раз тебе лучше, приступим к ужину. Может быть позже я расскажу тебе о себе. Шрамированный отложил куклу и занялся приготовлением кофе. У него имелся примус и ещё много интересных вещей. Это противоречило тому силенизийскому закону, который запрещал омегам иметь личные вещи. Шрамированный гордо варил кофе в маленькой турке. — Ты, наверное, удивляешься, откуда у омеги столько вещей? — спросил шрамированный. — Мои куклы приносят доход борделю. Именно за мои деньги содержат это здание и отапливают его зимой. Ты же не думаешь, что эти агрессивные шлюхи чего-то стоят? Нет, они не могут заработать себе на еду. Меня здесь не уважают, но стараются не трогать. Я ведь могу передумать делать кукол! На примусе зашипел кофе, распространяя приятный аромат. Шрамированный поставил маленький, коротконогий цветастый стол прямо на кровать Фальконе. — Ты знаешь, я наверное единственный омега в этом городе, который может себе позволить купить другого омегу. Или альфу, как мне заблагорассудится. Но вся ирония в том, что по закону, я не могу покинуть стены этой дыры, — шрамированный жутко расхохотался. Он поставил на стол перед Фальконе чашку с кофе, а также тарелку с хлебом, сыром и ветчиной. Напоследок шрамированный положил на стол две конфеты в блестящих обёртках. Настоящий шоколад! Фальконе смотрел на шрамированного, как на волшебника. — Меня Ви́ктором зовут, — наконец представился омега. — Я рад, что у меня появилась компания. Местные омеги не заслуживают моего внимания. Но уверен, надолго ты здесь не задержишься. Что ж, буду этому только рад. Фальконе понимал, Виктор не обычный омега. Чем-то он ему напоминал дедушку изобретателя. Фальконе хорошо и сытно поужинал впервые за долгое время. Потом Виктор размял ему стопы, помогая вернуть чувствительность. Они спали вместе в одной кровати на шелковых простынях из Катбея. Фальконе чувствовал себя в ту ночь спокойно, защищённым, будто его дедушка жив и заботится о нём. Утром Виктор помог Фальконе умыться, дал чистую одежду и после завтрака велел уходить. Сказал, что ему нужно работать. Возвращаясь в свою комнату, Фальконе не знал, во что ему обойдётся заступничество Виктора. Ведь за всё хорошее нужно платить. Бандер не заставил себя долго ждать. Пришёл к Фальконе не сам. С ним были два альфы из охраны правителя Одиссеи Эдварда Ансельского. Фальконе их узнал. Один из них носил его в детстве на плечах. Первое, что взбрело в голову Фальконе — бежать. Потом взяло верх воспитание — нужно сохранить свое достоинство или то, что от него осталось. Фальконе молча накинул на плечи пиджак и пошёл вслед за альфами…