На перекрестке цивилизаций

Охранники Эдварда были грубы. Им было всё равно, что Фальконе — сын правителя. Пинками затолкали его в машину, хотя он не оказывал сопротивления. Фальконе понял: его списали со счетов. Интересно, когда именно? Наверное, сразу после рождения. Только ему об этом не сообщили. По прибытии во дворец, расположенный в квартале власти, Фальконе обыскали. Унизительно, словно преступника. Эдвард ждал сына в кабинете, заваленном документами. Он почти не изменился за время войны: такой же статный, красивый. Волосы, собранные в пучок на затылке, были ровного русого цвета. Ни одной седой волосинки. Подданные Эдварда теряли здоровье, калечились, гибли, а он оставался молодым и привлекательным. Эдвард смотрел на сына с презрением. Кривил нос от его старой, изношенной одежды, подстриженных волос, измученного беременностью и лишениями вида. — Нет большего дна, чем то, на которое ты опустился, Гийом, — сказал Эдвард. — Согласен, отец, — Фальконе решил не вступать в спор. — Не называй меня отцом. Такая шваль не может считаться моим сыном. — Хорошо, Ваше Величество, — покорно согласился Фальконе. — Ты не оправдал ожиданий семьи. Поэтому мы больше в тебе не нуждаемся, — продолжил Эдвард. — Я делал всё, что мог, Ваше Величество, чтобы не опозорить вашу семью и страну, — сказал Фальконе, пытаясь оправдаться. — Но от меня мало что зависело. Я вам писал. Почему вы не отвечали? — А почему ты спал с силенизийцами? — грубо переспросил Эдвард. Фальконе вытаращил глаза: его отец таки изменился, и ему нравилось издеваться над сыном. — По правилам войны, одиссеец, попавший в плен, не несёт ответственность за свои действия. За него отвечает противник, — попытался объясниться Фальконе. — Это не отменяет того факта, что ты сношался с немытыми силенизийцами. Ты стоят перед ними на коленях и сосал их грязные члены! Весь мир теперь знает, кто ты! — Вы тоже сосали, Ваше Величество, — вынуждено улыбнулся Фальконе. — Может, не стояли на коленях физически, но сосали не хуже меня. За убежище, за договорённости с союзниками, за свою никчёмную жизнь. А до этого проигнорировали опасность вторжения, что поставило вас в унизительное положение. Вы правили балы, вместо того чтобы заниматься обороной, а потом позорно сбежали из столицы, оставив подданных на произвол судьбы. Эдварда возмутили слова сына. Он привстал, готовый возразить, ударить, заткнуть Фальконе. Но жест сына остановил его. — Куда делись целые вагоны ценностей, вывезенные из Одиссеи? — холодно спросил Фальконе. — Те самые, за которые вы должны были усилить оборону нашего государства, закупить оружие? В какой стране Океании вы их спрятали? В каких банках осело несметное богатство нашей страны? Эдвард нахмурил брови. Никто из семьи или высшего сословия не осмеливался его обвинять. Роптали только низы, да и что с них взять? Но этот голос, этот взгляд сына-омеги… Он обнажил всю наглую правду, которую Эдвард пытался скрыть. Мерзкий сучёнок! — пронеслось в его голове. Но Гийом уже не сын правителя. И даже не подданный. Эдвард только что лишил его этого права. — Я бы хотел… — голос Эдварда звучал неуверенно (всё-таки не каждый день отказываешься от родных детей), — чтобы впредь ты не пользовался моей фамилией. Придумай себе новое имя. Или пусть это сделает за тебя тот, кто тобой пользуется и надул тебе живот. В роду Ансельских нет места ублюдков. И ещё… С-с-с… с завтрашнего дня я лишу тебя подданства. Мне не нужны подданные лёгкого поведения. Плохой пример заразителен. Фальконе безропотно согласился и на это. Он уже понял: фамилия Ансельский — всего лишь неплохая торговая марка. Очень неплохая. И ничего более. Под этой маркой выгодно торговать детьми. Теперь же сам Фальконе заметно утратил в цене. Его нельзя было продать, и даже отдать даром не получалось. А родись он альфой — всё сложилось бы иначе. Тогда он считался бы пленным, мучеником, героем. Даже если бы и не совершал ничего героического. В тот миг Фальконе понял: у него больше нет родителей. На лице отца не мелькнуло ничего — ни боли, ни сомнения, ни даже тени родственных чувств. Перед глазами всплыла карусель, установленная во дворце в честь его дня рождения, и руки Эдварда, крепко прижимавшие его к груди, пока они кружились. От этих воспоминаний стало больно вдвойне. Были ли у Эдварда когда-то настоящие чувства к сыну-омеге? — Обещаю вам, Ваше Величество, впредь не пользоваться своей фамилией, — голос Фальконе звучал твёрдо, спокойно. Но только он один знал, каких нечеловеческих усилий это стоило. — Хотя смею заметить: она дана мне не по вашей прихоти, а по праву рождения. И ещё неизвестно, кто более достоин называться наследником рода — я или вы! Эдварда начал утомлять этот разговор. Всё, что хотел, он уже сказал. Слушать в ответ — не собирался. Нетерпеливо постучал кольцами по зеркальной поверхности стола, подавая знак охране: гость засиделся, пора провожать. Но охранники почему-то медлили. Фальконе воспользовался мгновением и решился: — Напоследок скажу вам, оте-е… Ваше Величество! Так как мы с вами видимся в последний раз, имею право говорить. И буду говорить! Потому что вам этого никто не скажет. Вы слишком самонадеянны. Это глупо. Это опасно для вас. Монархия в Одиссее скоро падёт. Я жил там, я знаю. Это случится раньше, чем в Силенезии. Потому что народ больше не нуждается в вас. Народ понял вашу природу — и считает вас трусом, предателем. Вам достался свободолюбивый народ, а вы обращаетесь с ним как с рабами. Но одиссейцы не рабы. Вы даже не захотели узнать свой народ. Слишком увлеклись балами, приёмами, светскими раутами, охотой и конными прогулками. Поверьте, оте-е… Ваше Величество, я не злорадствую. Мне больно. Мне больно от разочарования. Охранники молчали. Юный омега, изнурённый беременностью, которой, возможно, её не переживёт, говорил с таким мужеством, на какое не решались они — здоровые, обученные военному делу альфы. Мужчины слушали его и ловили в его словах правду. Ту самую правду, на которую сами никогда бы не осмелились. Правитель Эдвард на мгновение утратил дар речи и способность двигаться. Лишь когда оцепенение спало, он, словно обезумевший, рванулся к бывшему сыну и со всего размаха ударил его по щеке. Никто не смеет подвергать сомнению истинность правителя! Фальконе, не колеблясь, ударил отца в ответ — прямо на глазах у изумлённых охранников. Повисла зловещая тишина. Казалось, даже стены дворца слушали. Не существовало ни уставов, ни законов, которые подсказывали бы, как поступить. Такого не бывало: сын поднял руку на отца! И не просто сын — наследник, верноподданный, тот, кто обязан был склоняться перед властью. Охранники наконец опомнились. Схватив Фальконе, они молча вытолкали его за двери, не удосужившись подумать, как он, больной и измученный, доберётся домой. _____ Фальконе вернулся в бордель далеко за полночь, облегчённо вздохнув — добрался живым и невредимым. Ночью на улицах опасно, а для беременного омеги и вовсе вдвойне. Он был вымотан и, едва стянув с ног ботинки, рухнул на кровать. Сон не пришёл — скорее, провал в беспамятство. Очнулся он уже на рассвете. Что-то мягкое и тёплое касалось его ноги. Фальконе приподнялся, прищурился. На краю постели сидела игрушечная пушистая обезьянка. Она кланялась ему и складывала руки в молитвенном жесте. Фальконе невольно улыбнулся. В следующее мгновение из-под кровати выполз Виктор, снимая с руки куклу-рукавичку...

***

Правитель Гастхольд оказался на редкость живуч. Мир, затаив дыхание, ждал его кончины. Женщины уже готовились рвать на себе волосы, мужчины ходили с поникшими головами. Только омег не было слышно. Удивительно, как Гастхольду удалось почти полностью уничтожить их популяцию в течение одной-единственной своей жизни. Такой никчёмной жизни! Неожиданно ему стало лучше. Он уже мог самостоятельно передвигаться с тростью. Алан присутствовал на судебных заседаниях и своими глазами видел, как отец без зазрения совести сдавал бывших соратников. Гастхольд говорил много — бесконечно много. Заседания начинались в полдень и тянулись до глубокой ночи, а порой и до рассвета. Потом следовал короткий перерыв — и снова новые слушания. Алан уставал до изнеможения, а его больной отец будто нет. Правитель оставался стойким и даже бодрым. Самое поразительное — Гастхольда так и не арестовали. К нему приставили лишь охрану из нескольких пожилых альф — и всё. Будто нарочно оставляли возможность для побега. Всё зависело только от его желания. Алану хотелось кричать от несправедливости. Осудили и казнили тех, кто к войне имел лишь косвенное отношение: кухарок, слуг. А главный виновник ел, пил и чувствовал себя неплохо. Более того — он был на свободе! После суда Алан вернулся домой и велел подать ужин прямо в кабинет. Видеть семью, даже просто обменяться приветствиями, у него не было ни сил, ни желания. Ближе к полуночи явился Рич. Без приглашения, по собственной воле — в последнее время он позволял себе такие вольности. — Что на этот раз? — недовольно спросил Алан. — Тут… такое дело, — Рич переминался с ноги на ногу. — Сегодня я обошёл три рынка и заметил: продукты почти исчезли. Люди сметают всё, что можно, платят любые деньги. Бумажные деньги уже почти не берут. Меняют ценности на еду, но даже за золото — выбора нет. Я с трудом достал дюжину яиц и бутылку конопляного масла. — Ничего страшного, Рич, — спокойно ответил Алан. — Переживём. Закончатся дожди, засеем поля. Продержимся до осени, а там будет новый урожай. Худое лицо Ричарда сморщилось, словно от боли, а в глазах вспыхнул презрительный огонь. Ему показалось, что с ним играют, как с глупцом. — Вы не понимаете! Некому эти поля засевать! Гастхольд выгреб на войну всё мужское население из деревень: от стариков до подростков. Да, кое-кто вернулся. Но они больше не хотят работать — только убивать… убивать… — А раньше? Как вы выживали? — спросил Алан. — Война же идёт не первый год. — По-разному. Вывозили ворованное зерно из Одиссеи — вот и выживали! Голод был, но не такой. Тогда на рынках хоть что-то находилось, пусть и за большие деньги. А теперь нет ничего. Продукты кончились, запасы кончились, мужчины кончились! А опухшие от голода дети, женщины и старики много в полях не сделают. И помощи ждать неоткуда. Мир нам не поможет! Одиссейцы, что раньше первыми протягивали руку, теперь не пришлют нам еды. Мои родители собираются бежать из Силенезии. Продали за бесценок дом, купили билеты на корабль. Только не все корабли принимают в других странах — их разворачивают и отправляют обратно. Скоро начнётся паника! Алан знал: доходяга Рич говорил правильные вещи. Некоторые мысли и ему самому ещё не приходили в голову. Допустим, он поможет родителям Рича уехать из страны и не позволит своей семье умереть от голода. Но это не отменяло факта: партнёр стал слишком много думать. Это одновременно настораживало и увлекало Алана. Было что-то эротическое в думающем нижнем. Смотри-ка, скоро доходяга Рич начнёт сам принимать решения. Хотя… это уже давно случилось, просто Алан не заметил. Ведь именно Рич столько времени заботился о его семье. Благодаря ему Алан вернулся в собственный дом, и все остались живы, относительно здоровы. Даже прибавление ожидалось. Последнему Алан рад не был. Как и тому, что несчастному Ричу приходилось подставлять задницу под всяких подонков. Это был позор в первую очередь на его, Аланову, голову. — Что же теперь нас ждёт? — тревожно спросил он, больше у себя, чем у Рича. Впервые с начала войны Алан не знал. Не знал, что делать в этой мирной жизни. Рич сутулил спину, пошатывался. Странное несоответствие: слабое тело и удивительная сила характера. Алан вдруг проникся необыкновенной нежностью к своему партнёру — бывшему альфонсу, дерзкому красавчику, а теперь доходяге. И желал именно его, такого. — Иди сюда, Рич, — приказал Алан и увлёк его к себе на кровать. Рич дрожал и немного боялся: альфа не самый удобный партнёр. Впрочем, и мужчины-беты не были лучше. Но Рич всегда хотел именно мужчин. Он ясно осознавал свою ущербность — и ничего не мог с ней поделать. Алан же был непривычно ласков. Для альфы это было нехарактерно. Он аккуратно снимал с Рича одежду, рассматривал оголённые места, целовал выпирающие из-под кожи косточки. Странное, щемящее чувство накрыло его. Хотелось плакать. Его партнёр, мечтавший о беззаботной жизни и подставившийся под альфу, прошёл через ад — и всё по его, Алана, вине. Алан уложил Рича на лопатки и встал на колени между его раздвинутых ног. Бета казался таким хрупким, что альфе на миг стало боязно войти в него. Рич напрягся, принимая его, и заскрипел зубами от боли, когда в него вошёл слишком большой член. Алан замер, позволяя телу партнёра привыкнуть, и продолжил только тогда, когда почувствовал нетерпеливое сжатие внутри. Он не торопился. Единственное, чего ему в жизни не хватало, — это близости. Остального хватало с избытком. Ричу нравилось внизу. В этот раз он был по-настоящему возбужден — сильно, даже чрезмерно. На бледном лице и пожелтевших висках выступила испарина. Алан просунул палец между приоткрытых губ, и Рич застонал. То был не притворный стон, не поза для чужого внимания, как бывало в полигамных семьях, а настоящий, горячий, рвущийся изнутри. Когда Алан вынул палец, Рич жадно потянулся за ним губами. Альфа провёл пальцем по его нижней губе. Бета притих, отдаваясь ощущению. Ему было хорошо. Он больше не уворачивался от альфы — позволял входить до конца и сам двигался навстречу. Алан посадил бету себе на бёдра и обнял, грубо насаживая его костлявую задницу на свой член. Тело Ричарда дрожало мелкой дрожью, и дрожь эта шла не от холода — от желания. Его зад был растянут до предела, и чувство наполненности странно умиротворяло. Алан прижал Рича к себе, словно в тиски, и стал яростно вбиваться в него. Кончил с громким, почти звериным криком — и не остановился, продолжая загонять себя глубже и глубже. Рич извивался, огрызался, тянул время, будто отодвигая собственный предел. Но оргазм накрыл его сам собой. Он излился прямо себе и Алану на живот — без помощи рук, только от движений, от того, как его рвал альфа. Рич упал на простынь и прикрыл глаза. Ему было хорошо. Алан заботливо вытирал зад партнёра от вязкой спермы — её оказалось много: и от альфы, и от беты. Понадобилось шесть салфеток. Близость забрала последние силы у Рича. Больше всего он не хотел сейчас возвращаться к себе, пробираться разогретому после секса холодными коридорами в свою спальню. Алан понял это и потянул Рича на подушку, накрыв собственным одеялом. Брать в свою спальню бету стало уже его семейной традицией. — А как ваш омега, Светлейший? — осмелился спросить Рич. — Что он скажет, когда вы придёте к нему с запахом секса? Омеги ведь такие чувствительные. Абсолютно голый Алан, сидящий на краю кровати спиной к партнёру, удивлённо повернул голову. — Откуда тебе знать, чувствительны ли омеги? — спросил он. — Когда ты родился, омеги уже были большой редкостью. — Это вы не знаете, Светлейший, — возразил Рич. — В дальних деревнях ещё осталось немного омег нашего возраста. По два-три человека на селение, не больше. Они ведут себя как беты, заводят семьи как беты, а во время течки прячутся. У омег хорошо развит нюх. Они улавливают самые незначительные нюансы, недоступные нам, бетам. И очень страдают из-за неверности партнёров. Не так, как мы! А ваш омега к тому же из свободного мира. Поэтому страдает вдвойне. — Ты о себе волнуйся, Рич, а не о каком-то призрачном омеге, — зло посоветовал Алан. — Этот точно не будет страдать. Он ненавидит нас… Меня, тебя, наш народ, стариков, детей… Он ненавидит даже свой плод, в котором есть частичка меня. — А на что вы рассчитывали, Светлейший? — занял сторону омеги Рич. — Он носит плод своего насильника, убийцы своего народа. — Он слишком далеко зашёл в своей ненависти, Рич. И с каждым днём всё только хуже. — И вы ему не можете простить его ненависть! — заявил Рич. — Поселили в борделе, чтобы ещё больше унизить. Вы соревнуетесь, кто кому сделает больнее? Заметьте, Светлейший, всё то зло, что вы сделали и ещё сделаете тому несчастному омеге, он выместит на вашем ребёнке. Рич был прав. За светскостью и манерами между Аланом и Фальконе скрывалась враждебность. Воспитание не позволяло им проявлять её открыто, но это ничего не меняло. — Ребёнку не светит ничего хорошего! — в голосе Алана почувствовалось отчаяние. Рич насторожился. — Независимо от того, получит его отец хорошее к себе отношение или нет. У Фальконе развился паралич беременных. Теперь уже всё неважно. У Фальконе нет шансов. Дни его сочтены. Эту осень он не переживёт. И мой сын тоже! У меня больше не будет сына-альфы! Последнюю фразу Алан почти прорычал, проревел. Скрыть свои эмоции не удалось. Резко поумневший Ричард сумел разглядеть тайное — в каком отчаянии сейчас альфа. Чтобы тот ни говорил, как бы себя ни вел, для Рича не было секретом: Алан любит своего несчастного омегу. Любит, сам того не понимая! В Силенезии не принято говорить об истинных чувствах, а оказывается — любовь существует. Потеря любимого омеги и ребёнка станет для Алана огромным ударом. И дело вовсе не в том, что у него не будет больше сына-альфы. Алану нужен сын именно от того омеги, которого он любит!

***

Второй приступ паралича не заставил себя долго ждать. Фальконе упал на следующий день после встречи с отцом. Благо, Виктор был рядом. Он забрал омегу к себе сразу, как тот отошёл от приступа. Бандер устроил скандал — он не терпел самоуправства. Виктор дал ему настоящую мясную консерву и немного хлеба, чтобы отстал. Бандер взял еду неохотно, только потому что хотел есть и уже начал худеть от недостатка еды. Так началось сожительство бордельных омег. Виктор стал заботиться о Фальконе. У него было разрешение на «передвижение омеги по городу без сопровождения», и он пользовался этим: брал с собой Фальконе на прогулки, показывал Сент-Готхольд с разных ракурсов. Также Виктор умел добывать еду там, где казалось, её просто нет. Каждый день он готовил для Фальконе что-то съедобное, а не то, что ели остальные бордельные шлюхи. Фальконе в долгу не остался. Он помогал Виктору делать кукол. Учился ремеслу быстро, и скоро по субботам шрамированный омега приносил в порт на продажу не одну корзину кукол, а целых две. Он даже нанял себе носильщика из бордельных. Фальконе остался жить в подвале у Виктора, спал с ним на его широкой кровати. Приступы повторялись около двух раз в неделю, что довольно часто. Виктор отмечал каждый из них в блокноте, анализировал, что предшествует ухудшению состояния беременного. Он свёл знакомство с корабельным врачом из иностранцев, который не знал ни силенезийского, ни одиссейского, а разговаривал с Виктором на неизвестном здесь языке. В комнату к Фальконе подымались только с целью помыться. Виктор высоко оценил изобретательность своего нового друга. За кусок серого хлеба, пополам с половой, он нанял бордельного омегу для прислуживания, и Фальконе теперь наблюдал, как его вчерашний обидчик таскает воду и моет ему ноги. Виктор тоже мылся. Сначала немного стеснялся своего тела, а потом привык. Фальконе впервые смог вблизи рассмотреть его глубокие рубленные раны. Больше всего его смутило отсутствие яичек у Виктора — он никогда ранее не слышал о кастрации омег. Немного привыкнув, Фальконе решился рассмотреть поближе каждый шрам Виктора. Некоторые из них были особенно глубокие, но ни один не задевал важных органов, только мышцы. Видно, что шрамы наносили омеге с целью пыток, а не для того, чтобы нанести ущерб здоровью. Кастрация была продолжением изощрённого наказания. Фальконе провёл рукой по усеянному шрамами животу, приподнял член и рассмотрел тонкий рубец на месте яичек. Этот шрам, в отличие от других, был ровный и аккуратный. — Мне повезло, — заявил Виктор. — Мне провели процедуру не полной кастрации, а частичной. При полной кастрации омеги начинают толстеть, у них рушатся кости... Они воняют. — Полная кастрация — это когда лишают члена? — боязливо спросил Фальконе. — Нет. Полная — это когда лишают всего. Всего, что делает нас мужчинами и омегами одновременно. Без чего мы не можем ни зачать, ни родить. Сам член без яичек бесполезен. Годится лишь для справления естественной нужды. Но часто и член удаляют. Назло. — Омежьей матки у тебя тоже нет? — голос Фальконе задрожал. — К сожалению, матку мне оставили. Лучше бы её удалили, чем яички. От неё только одни проблемы: течка два раза в год, этот карамельный запах… Я ещё могу рожать. Фальконе не спрашивал у Виктора, за что с ним так поступили. Для этого достаточно быть омегой. Альф пугают те, кто по силе и уму почти равен им, но к тому же может привести в этот мир новую жизнь. — Тебе матку оставили, чтобы ты рожал? — спросил Фальконе. — Я родил всего лишь одного альфу, и то ещё до того, как меня изуродовали. Теперь никто не хочет иметь со мной детей. Боятся, что я могу передать им свои уродства, — страшно расхохотался Виктор. Тот, кто уродовал тело Виктору, желал изувечить и его душу. Но омега остался вполне вменяемым, самым вменяемым в борделе, хоть и вел себя часто как сумасшедший. Фальконе подумал, что его тоже ждёт судьба Виктора, а потом вспомнил, как на него смотрел доктор Глей, и понял — у него нет никакой судьбы. Так смотрят на обречённых.