На перекрестке цивилизаций

Алан наведывался к Фальконе нечасто — раза три в месяц. Ему было больно видеть обречённость в глазах омеги. Удивительно, но Фальконе держался с достоинством, в отличие от Алана, который внешне сохранял спокойствие, а внутри мучился от душевной боли. Как только Фальконе понял, что у него и его плода нет никаких шансов, он облегчённо вздохнул. Пусть ценой собственной жизни он избежит позорного смешивания крови. Самое ужасное — в его сердце уже поселилось нечто нежное, незнакомое ранее, и нескончаемая жалость к ребёнку. Фальконе душил в себе всё это на корню. У него не было права давать новую жизнь, когда собственную считал результатом вопиющей несправедливости. Ему не нужна та жизнь, ради которой его пустили на свет. Другой же ему не желали родители. Они лишили его имени, дома, а если бы могли, — отобрали бы само право на существование. Алан всегда приносил Фальконе что-то съестное: яблоки, рыбу. Больше особо поделиться нечем: у самого всего впритык. В конце июня он стал отцом, и новоиспечённая мать требовала много ресурсов. Опасения Ричарда насчёт предстоящего голода оправдались. Был конец лета — плодоносная, сравнительно сытая пора, а еды всё равно не хватало. Что же будет зимой или к началу весны? В Силенезии водилась рыба в озёрах и морях, росли плодовые деревья — пусть немного, но местным жителям хватало. Теперь же голодные дети оборвали все плоды ещё в стадии завязи. Рыба была, но ловить её было нечем. В конце войны Силенезия испытывала острую нехватку оружия — требовалось железо. У населения изъяли всё, что можно было переплавить на пушки: от корыт и кастрюль до лошадиных подков. Рыболовецкие суда и снасти тоже подлежали конфискации. Взамен Гастхольд велел выдать чеки, которые после войны должны были оплатить побеждённые одиссейцы. Но этого не произошло. Так и остались силенизийцы без своих корыт. Даже хуже: теперь они были обязаны выплачивать одиссейцам причинённый ущерб — репарации. Разрушенная и голодная Одиссея брала всё: золотом, металлом, домашним скотом и просто продуктами питания. Выживание одиссейцев теперь было в приоритете свободного мира. Те немногочисленные уловы, которые удавалось добыть, грузились на корабли и отправлялись в Одиссею. Алан почти не говорил с Фальконе. Хотелось сказать так много, но слова никак не складывались. Тем, у кого времени почти не осталось, земные разговоры кажутся пустыми. Он спрашивал о здоровье, хотя и так всё знал — от доктора Глея. Спрашивал, чтобы не молчать, и, возможно, надеясь услышать что-то, что могло хотя бы немного ослабить тревогу. Фальконе отвечал сухо, односложно. Когда сказать было нечего, он молча поворачивался спиной к альфе, упираясь животом в подоконник. Казалось, он делал это ради Алана. Стыдливо приспускал штаны и прятал лицо в рукавах растянутого свитера, сменившего многих хозяев. Его одновременно возбуждало присутствие рядом альфы и злило. Противоречивые чувства преследовали Фальконе всё чаще. Ему ничего не мешало желать Алана — ведь, кроме этих злополучных приступов, он был почти здоров. Ещё не пришло его время… Природа омеги брала своё. Алан же не знал, осознаёт ли Фальконе свои чувства или просто подчиняется инстинкту. Ему хотелось, чтобы в омеге осталось хоть немного тепла для него, чтобы Фальконе унёс с собой что-то большее, чем только ненависть. Алан аккуратно задирал старый свитер, чтобы видеть, как дрожат лопатки омеги, мягко скользил пальцами по тонким позвонкам. Фальконе зарывался в ткань, пряча эмоции. Иногда из глубины его тела слышался тихий, почти неслышный урчавший звук — и это заставляло альфу замирать. Эти мгновения хотелось растянуть до бесконечности. Алан желал видеть его лицо. Каждую черту, каждый взгляд — необычайно красивые, глубокие глаза, словно океан, где тонет всё остальное. Возможно, когда-то в будущем он будет жалеть, что видел их так мало. Только раз Алан пошёл дальше. Он нежно сжал омеге плечо, потянул вверх. Фальконе послушно поднялся и поддавшись лёгкому импульсу, опустился перед альфой на колени. Он облизал свои пересохшие губы и аккуратно взял в рот головку члена. Потом посмотрел вверх, встретившись взглядом с альфой, увидел одобрение в его глазах. Фальконе знал, что надо делать, что нравится его альфе. Алан хорошо его обучил, преподал жестокий урок. Фальконе сделал спокойный длинный вдох носом и принял член чуть глубже, сделал паузу, ещё вдох... Он знал, что дальше дышать будет трудно, что альфа как всегда не позволит... Фальконе уже чувствовал сильную руку на своём затылке. Только в этот раз она лежала как-то иначе, не так как раньше – более заботливо. Фальконе впустил в себя член максимально глубоко. Вверху послышался короткий рык удовольствия и он снова встретился взглядом с альфой. Алан смотрел на него внимательно. Фальконе схватился руками за бёдра альфы и ускорился. Он чувствовал вкус смазки, которой с каждым толчком становилось всё больше. Он не успевал всё глотать, и Алан взял подбородок Фальконе и провёл пальцем по густой теплой жидкости. Бледное лицо омеги будто прояснилось и покрылось ровным румянцем. Алан опустил веки, погружаясь в сладкое удовольствие, чувствуя холодное спокойствие партнёра.. Только его благородный Фальконе способен так изящно сохранять достоинство в такой унизительной ситуации. Алан пытался запечатлеть в памяти каждый момент близости, каждый едва уловимый нюанс. Возможно, это единственные светлые чувства, что он может испытывать к партнёру. Фальконе испытывал желание, несмотря на насилие. Он давил в себе приступы рвоты, и Алан чувствовал спазмы в области живота омеги. Оргазм приближался быстрее, чем того бы хотелось альфе. Он запустил руки в гладкие волосы Фальконе и прижал его к своему паху. Лицо омеги стало красным от удушья – правильно сосать он не был способен физически. Но оттолкнуть своего альфу не смел – боялся последствий – тот находился на пике удовольствия. Сперма душила Фальконе, вытесняла воздух, и он задыхался, не в силах ни принять, ни вытолкнуть её из себя. Из глаз текли слёзы. Алан вытер их со щеки и, вынув член, заметил: омега, хватая воздух ртом, всё равно не отводил от него взгляда. Это было так трогательно, что сердце альфы сжалось. Он поднял Фальконе, приобнял и опустил руку к его паху. Член омеги был твёрдый, возбуждённый, и даже недавнее удушье лишь усилило желание. Фальконе выдохнул и зарылся лицом в плечо альфы. Алан украдкой поцеловал его. Несколько ритмичных движений — и мальчишка задрожал, кончил, перевозбуждённый коленопреклонённостью и унижением, слишком остро отдавшись чувствам. Алан удержал его, чтобы тот не упал. Случайно ладонь скользнула к животу под свитер. На ощупь он оставался плоским, только талия чуть шире. Доктор Глей говорил, что плод Фальконе крошечный, даже для первой беременности. И вдруг Алан ощутил толчок. Потом ещё один. Его сын… маленький, беззащитный. Алан поспешно привёл Фальконе в чувства и вышел из комнаты. Ему нестерпимо захотелось на улицу, вдохнуть холодного воздуха. Его душила тоска, и он больше не мог сдерживать её внутри. Отдышавшись, Алан не вернулся к обратно, а велел шофёру сделать круг по городу, чтобы успокоиться. Потом — ехать к дому доктора Глея. Возвращаться к себе не хотелось. Собственный дом больше не был крепостью, а лишь приютом случайных людей под названием «семья». Алан не желал видеть сейчас преданные глаза Рича, высокомерный взгляд Майры или полное материнского счастья лицо Гвенды. Даже играть роль отца он был не в состоянии. А для этого альфе его сословия требовалось совсем немного: подержать ребёнка на руках по приходу домой и поцеловать на ночь. Гвенда наряжала дочь в лучшие одежды, надеясь, что Алан скорее привяжется к ней. Но никакая одежда не могла скрыть того, что в благородном семействе появился ублюдок. Чёрные раскосые глаза девочки были тому подтверждением. Имел ли Алан право винить её за это? Нет. Рич тоже изменял, время было такое: по-другому не выжить. Только Рич подставлял свой зад ради спасения семьи, а Гвенда удовлетворяла похоть. Что ж, хоть кому-то было хорошо. Всё равно Алан не имел возможности исполнять свой супружеский долг несколько лет. Гвенда не дала дочери имени. Она ждала возвращения из тюрьмы высокопоставленного родственника, с которым сейчас не имела связи. Того самого, что был причастен к военным преступлениям. Алан предупредил: при таком раскладе девочка может оставаться без имени очень долго — возможно, десятки лет. Впрочем, Алану было всё равно, как назовут малышку. Его родительские чувства спали. Он относился к ней как к детям друзей — с равнодушной вежливостью, но без привязанности. Глей провёл Алана в гостиную. В его доме царила гармония и почти военный уклад. Партнёры и дети сидели тихо в своей половине, не мешая хозяину. Горничная принесла вино и свежий мясной пирог — всё, что было в доме. Алан осушил бокал одним глотком. На ароматный пирог даже не взглянул. Глей не задавал вопросов: всё и так было ясно. Горничная быстро приготовила спальню и нагрела воду для купания. У Глея всё было толково, во всём чувствовался порядок. – Почему?.. Почему какая-то старая сволочь, натворившая столько зла, имеет право на жизнь, а молодой омега — нет? – Алан вертел бокал, смотря сквозь вино. – Мир несправедлив, Светлейший, – спокойно напомнил Глей. – И что... нет никакой надежды? – спросил Алан. – Может быть, и есть. Вполне возможно, разгадка болезни Фальконе лежит прямо на поверхности, но никто не пытается её найти. Мир устроен не для омег, а для сильных альф и бет. Омеги же тратят слишком много сил на вынашивание детей – поэтому слабые. Большинство учёных – альфы, и им нет дела до того, что от пареза беременных умирает каждый седьмой омега. Они даже не задумываются: скоро просто некому будет рожать новых альф. – И что, ни разу не случалось, чтобы парализованный омега выжил? Или хотя бы ребёнок? – с надеждой спросил Алан. – Нет… – тихо ответил Глей. – Но ты не уверен, – насторожился Алан, уловив в голосе доктора тень сомнения. – Говори ясно. – Был один случай, – нехотя признался Глей. – Единственный за всю мою практику. Тогда выжил и омега, и малыш-альфа. Тот омега был уроженцем солнечной Белавии… и рядом с ним находился колдун. Но я не советую вам, Светлейший, проводить параллели. Фальконе совсем другой. У нашего мальчика кровь слишком чистая, и это лишь усугубляет болезнь. – Найдите мне этого колдуна! – выкрикнул Алан. – Это невозможно, – твёрдо возразил Глей. – Личность и омеги, и колдуна давно стёрта приказом вашего отца. Даже упоминая о том случае, я уже рискую собой и своей семьёй. Алан опустил глаза. Его отец, Гастхольд, уничтожал людей не только физически, но и духовно. Выйти на след стертых почти невозможно: за одно лишь упоминание о них грозила виселица. Но Алан верил — пройдёт немного времени, и бесчеловечные законы его отца будут упразднены. Только этого времени не было. – Значит, не осталось ни одного живого свидетеля? – с усилием выдавил Алан, будто хватаясь за последнюю соломинку. – Есть один, – неохотно сказал Глей. – Но от него нет пользы. – Кто он?! – Алан вскрикнул так, что голос дрогнул. – Этот свидетель – вы сами, Светлейший. Вы… тот альфа-младенец.

***

Тем голодным летом в главном морском порту Сент-Готхольда часто можно было встретить высокую мужскую фигуру, закутанную в чёрный плащ. На фоне местных жителей он привлекал взгляды. При более близкой встрече прохожие опускали глаза: лицо мужчины было изуродовано шрамом. Казалось бы, в стране, где ведутся беспрестанные войны, народ должен привыкнуть к изувеченным телам, но нет — калеки в городах Силенезии оставались редкостью. Мужчина был омегой, но чувствовал себя свободным и носил мужской наряд. Он общался с капитанами, судовыми врачами, коками, но в нём невозможно было узнать того призрачного омегу из борделя. Да, это был Виктор, но выглядел иначе. Он был озадаченным, что-то искал, расспрашивал новоприбывших пассажиров и персонал кораблей. Положительных результатов поиск не приносил, но Виктор не отчаивался. После длительных стараний он принял решение выехать из страны и сам найти то, что ему нужно. Это была немыслимая авантюра — уже много десятилетий омегам запрещалось перемещаться в другой населённый пункт, не говоря уже о выезде из страны. Всех пособников беглецов ждал показательный суд и суровое наказание. Виктор рисковал. Ещё два года назад о таком и думать было страшно — не самый лучший способ самоубийства. Сейчас же всё менялось. Народ, истощённый голодом, был занят только собой, а чужая нравственность перестала волновать кого-либо. Полиция моральных ценностей работала спустя рукава. Странное поведение Виктора, конечно, привлекло внимание законников, но они не предприняли никаких действий. Дезориентированные и растерянные, они не знали, кому служить и каким законам подчиняться в новых реалиях.

***

Фальконе принял решение дать показания в суде как живой свидетель. Ему было мало важно, какое впечатление он произведёт на силенеизийцев — убийц своего народа. В зале заседаний присутствовало множество иностранных репортёров. Он хотел донести свои мысли до вменяемых жителей планеты. Иначе какой смысл в его коротком существовании? Время близилось к осени, но солнце пока ещё дарило тепло. Несмотря на это, Фальконе мёрз. Здоровье оставляло желать лучшего. Он, не смотря на слабнущее тело, спешил завершить свои земные дела: поведать миру уроки войны, показать, что нет ничего ценнее жизни, и раскрыть мерзость тех, кто её отнимает — даже если они прикрываются благими намерениями. «Они говорили, что мы одно племя, но мы даже не родственники!» — неоднократно повторял Фальконе. Фальконе сопровождал Виктор. Его выдающаяся фигура в чёрном плаще выглядела демонически. Он прикрывал нижнюю часть лица платком, чтобы не шокировать окружающих своим уродством. Были видны лишь глаза: непримиримые, жестокие, глубокого цвета ртути. Рядом с Виктором Фальконе выглядел по-земному — совсем мальчишка в растянутом свитере, если бы не его холодный взгляд. Фальконе был убедителен в своих показаниях. Наследник рода Ансельских обладал высоким врождённым интеллектом и образованием. К тому же он был необыкновенно красив по любым меркам: бет, омег, силенизийцев и жителей Океании. Простая одежда и болезненная бледность не могли скрыть благородные черты его лица, обнажив холодную, недосягаемую красоту. Весь мир замирал, слушая, что говорил этот юный омега. Алан тоже присутствовал в суде и был крайне недоволен, что Фальконе вырвался из-под контроля. Он, как альфа, нес ответственность за своего беременного омегу, но понимал: Фальконе имел право портить ему жизнь как угодно — в том числе и своими показаниями. Факт оставался фактом — Фальконе не пытался причинить вред Алану. Имя альфы прозвучало лишь один раз, когда он объяснял, как попал в плен и затем в Силенезию. Об избиениях, насилии и ограничении воли он молчал. У него было слишком мало драгоценного времени, чтобы тратить его на своего мучителя. Фотографии красивого синеглазого Фальконе облетели весь мир. Он стал символом несокрушимости. У него появились поклонники: молодые люди хранили под подушками вырезанные из газет изображения, а девушки и омеги слагали о нём стихи и плакали по ночам. Фальконе знал о всемирном обожании и оставался равнодушен. Ему с детства была известна цена такой популярности. Когда пришло время давать показания о преступлении Дика, Алан сжался, чувствовал себя морально подавленным. Пусть он и порвал с его семьёй, создавать им дополнительные проблемы не желал. Быть может, когда-нибудь у них ещё получится всё осознать… У войны появилось лицо — полудетское, с лёгкими веснушками на крыльях носа. Наблюдая за Фальконе, силенизийцы испытывали сентиментальные чувства, но далекие от настоящей эмпатии. Тем не менее, Фальконе стал популярнее церкви, правителя и военных начальников. Ненависть силенизийцев никуда не исчезла. Она трансформировалась, но осталась в них до конца. Теперь они почувствовали себя жертвами войны и требовали сочувствия и понимания, жалея себя на фоне убитых ими же людей. Виктор объяснил Фальконе: так ведут себя убийцы.

***

Обычно шумный Виктор стал вести себя загадочно. При этом он поддерживал Фальконе: при любой возможности обнимал его, добывал еду, которую здесь не видели никогда. Сам ел мало, ссылаясь на какой-то религиозный пост. Одной сентябрьской ночью Виктор исчез. Перед уходом он показал Фальконе несколько тайников с запасами: консервами, сухарями, сухофруктами и сушёной рыбой. Попросил быть осторожным и не злить Алана, пообещав вернуться до предполагаемого времени родов. Фальконе надеялся, что так и будет. В тот тяжёлый момент ему очень не хотелось оставаться одному. В борделе заметили пропажу к вечеру следующего дня. Виктор часто отлучался по делам, поэтому его отсутствие не вызывало особых подозрений, пока длительная тишина не показалась Бандеру подозрительной. Он собрал всех шлюх в вестибюле и устроил им разнос. Фальконе досталось больше всех. Бандер стал избивать его прилюдно. Риск очередного приступа паралича у Фальконе был высок. Он не оказывал сопротивления, чтобы не усугубить своё положение, хотя ему ужасно хотелось схватить эту толстую красную шею сзади и впечатать жирное лицо в стену. Это казалось вопиющей несправедливостью: такое отвратительное существо распоряжается судьбами других людей. Пусть те на самом дне, но они всё равно остаются людьми. Фальконе прикрыл голову руками в ожидании очередного удара, но ничего не случилось. Осторожно подняв лицо, он увидел рядом Алана, который перехватил руку его обидчика. Глаза альфы — стальные, суровые — смотрели с ненавистью на Бандера. Этот взгляд был тяжелее любых побоев и порицания. – Иди к себе, – велел Алан, не поворачиваясь. Судя по голосу, он был крайне недоволен. Фальконе молча последовал в свою комнату. Уже издали услышал злое шипение: – Это не твой омега, сволочь! Прошу иметь уважение к моему статусу... В тот день Фальконе чувствовал себя хуже обычного, даже с учётом беременности. Выглядел больным: его крупно трясло, а щеки пылали, словно от горячки. В комнату к Фальконе ворвался Алан. – Что ты творишь? – спросил он, закрывая за собой дверь. – Я не давал разрешения свидетельствовать в суде, тем более портить жизнь семье Дика! Ты же знаешь, что сейчас начнётся. Все свалят преступления на одного, пострадают дети, которые ни в чём не виноваты. – Чего вы от меня хотите? – окрысился Фальконе. – Понимания? Оправдания чужих преступлений? – Дети не отвечают за родителей, – строго сказал Алан. – Может мне начать им сочувствовать за то, что их отец убил моего деда, тех малышей и ещё множество людей? – Фальконе убрал со щеки чёрный локон, ещё слишком короткий, чтобы уложить в пучок. – Этого вы от меня требуете? Чтобы одиссейцы чувствовали вину за то, что их хотели уничтожить? – Нет, это не так… – устало произнёс Алан. – Нет, это так, – твёрдо ответил Фальконе, глядя альфе прямо в глаза. – Теперь убийцы выставляют себя жертвами… – Может, тебе нужно, наконец, отделить тех, кто убивал, от простых людей? – глаза Алана сверкнули, а клыки блеснули белоснежным остриём. – От тех, кто был против? – Чтобы что? – холодно ответил Фальконе. – Чтобы в следующем поколении дети Дика и тех кто против войны, пришли вновь убивать мою страну? Теперь для этого найдётся причина: силенезийцы не смогли терпеть унижение, которому их подвергли за собственную агрессию. – Пойми, я не ограничиваю тебя в высказываниях, Фальконе, – смягчился Алан. – Просто прошу: не трогай детей Дика. Я их крестил и обязан отстаивать их интересы. Если Богу будет угодно, Он накажет их сам. – А если не накажет? – не унимался Фальконе. – То они повторят подвиг своего отца? Сынок уже его копия! – Возможно, мировое сообщество добьётся того, чтобы у них не было возможности желать чего-либо за пределами своей страны, – попытался обнадёжить омегу Алан. Фальконе не слишком верил альфе. Мировое сообщество казалось ему беззубым и бессмысленным. Достаточно посмотреть на суды: наказывали хоть и виновных, но никогда не трогали главных преступников. Может, это было связано с беременностью и мучившими его в последние дни болями, а может, сыграл роль отъезд Виктора, к которому он так привык, — но Фальконе больше не мог контролировать свои эмоции, как раньше. Ненависть, смешанная с омерзением, овладела каждой клеточкой его тела. Весь негатив перешёл на альфу, который теперь казался ему самым ненавистным человеком в мире. Больше всего бесило идеальное лицо с красивыми чертами и ямочкой на подбородке. Как хотелось испортить эту красоту, вцепиться в подбородок, выцарапать глаза, вырвать волосы. Зачем альфе такие роскошные волосы? Светлые, почти белые, лишь при свете солнца отливающие мягкой желтизной. Алан будто прочитал мысли омеги: наспех скрутил свои волосы в узел и закрепил их остро заточенным карандашом, найденным на подоконнике. Он подошёл ближе к Фальконе и мягко коснулся его лица. – Ты болен, малыш. Тебе нужно излечиться от дурных чувств… Я хочу забрать тебя к себе, чтобы ты провёл остаток беременности и всё время, что Творец отвёл тебе, в моём доме. Покровительственный тон и жалость ещё больше разозлили Фальконе. Он отстранил лицо от чужой руки и неожиданно вцепился в крепкую шею ненавистного альфы. Маленькими аккуратными клычками вгрызся в его подбородок, пытаясь вырвать ту красивую ямочку. Неизвестно, откуда взялись силы у измученного беременностью омеги, но Алан не знал как с ним справиться, не навредив при этом своему сыну. Фальконе оказался необычайно цепкий и сильный. Алан вспомнил, как когда-то не верил, что тот мог убить столько его людей. Теперь сомнений не осталось: этот омега был опасен. С трудом освободив руку, Алан ударил Фальконе по уху. Омега ослабил хватку и медленно сполз на пол. Казалось, он был убит. Кровь хлынула из раненого уха. Только спустя время Фальконе подал признаки жизни, хрипя и с трудом дыша. Алан не понимал, что вызвало такую реакцию. Это могло стоить ему жизни. Но больше всего его задело не нападение омеги, а то, что тот никогда не примет его. Может, у ребёнка был бы какой-то шанс, если бы отец хоть немного любил его. Фальконе смотрел на Алана снизу — видно, что ему больно. Возможно, он стал хуже видеть, может быть, потеряет слух. Неужели это стоило того? Несколько царапин на шее мучителя и рваная рана на подбородке. Алан дождался, когда взгляд Фальконе обретёт хоть какую-то осмысленность, и сказал: – Это твоя вина, Фальконе, в том, что с тобой произошло. Видит Всевышний, что зла я тебе не желал. Ну что ж, раз ты отверг мой дом, оставайся здесь. Только выполняй свои обязанности до конца – приступай к работе, удовлетворяй желания альф и мужчин-бет. Мне ты больше не нужен! Фальконе не подал вида, что слова альфы задели его, но Алан понимал: омега всё понял правильно, даже после только что перенесённого удара. Он видел, как поник огонь в этих бездонных глазах. Алан, наверное, должен был скрыть расцарапанное лицо, но это выглядело бы ещё подозрительнее. Он разыскал бандера и сообщил ему о изменениях в положении Фальконе. Бандер лишь щурил глаза и подобострастно кивал. Кто бы мог подумать, что всё обернётся так! Алан ещё сильнее возненавидел мерзкую породу бандеров, но виду не показал. Ему ужасно хотелось домой, в свою комнату, в свою кровать. На улице накрапывал дождь, крупные капли попадали Алану за воротник. Он считал шаги до крыльца. В доме тихо. Рич отпросился на неделю, чтобы побыть с родителями перед их отъездом, а жёны сидели молча на своей половине. В комнате почему-то было темно. Алан на ощупь нашёл керосиновую лампу, зажёг свет и только тогда почувствовал чьё-то присутствие. В дальнем углу, в тени, сидел дворцовый комендант его отца – Вернер. Тот, кто был полезен любому правительству, начинал службу при Гастхольде, служил ему верой и правдой и с удовольствием прислуживал бы новым правителям. Человек без морали и принципов, готовый действовать лишь по приказу. Рядом стояли люди из Альянса – обычные солдаты, будущие конвоиры Алана. Теперь стало ясно, почему в доме царила тишина: он арестован. И настала его очередь отвечать. Алан знал: главное — сохранить достоинство. Что бы ни произошло, подчинённые и семья не должны видеть его униженным. Будет трудно. Ему стало страшно. Не за себя, а за Фальконе. Понимал, что больше они не увидятся. Одно из двух: либо омега не дождётся его из заключения, либо ему больше не видать свободы. В голове пронеслись мгновения их встречи, последний обмен взглядами и то, на что он лично его обрёк. Алан пожалел о своём решении сразу и наутро обязательно бы его отменил, пусть даже ценой собственной репутации. Теперь такой возможности не было… или всё же была? Алан решил попытаться. — Можно заехать в одно место? — спросил он у Вернера. Комендант сжал губы в мерзкой гримасе — а ведь когда-то он чуть ли не ел из рук Алана. — Мне действительно очень надо. Это будет быстро. В бордель неподалёку от госпиталя. — Советник правителя посещает бордель? — насмешливо произнёс Вернер. — Честь вам это явно не прибавляет… Алан поник. Дела действительно были плохи.