На перекрестке цивилизаций

Алану хорошо знакомы эти серые тюремные коридоры. Он проходил ними не раз. Присутствовал на допросах, иногда, когда дело было государственной важности — допрашивал сам. Такие полномочия он получил по праву своего рождения и с радостью бы передал их другому, будь такая возможность. Его камера почти не отличалась от других: голые стены, запах сырости и маленькое окошко в двери, сквозь которое пробивался тусклый свет дежурной лампы. Ни единого намёка на дневной свет. Вскоре Алан перестал различать время суток — и это стало своеобразной пыткой, не менее мучительной, чем допросы. Алан слишком хорошо знал тюремную систему, чтобы пытаться вычислить время по приёмам пищи или по регулярности допросов. В заключении кормили без всякого распорядка: могли принести еду дважды подряд или оставить голодным на сутки. Допрос же назначали когда угодно — глубокой ночью, на рассвете или в разгар дня. Единственное, что оставалось неподвластным тюремщикам, — естественный рост волос. Впервые в жизни Алану подстригли их так коротко. Бороду же брили регулярно: здесь панически боялись вшей и прочих паразитов. Именно тюрьмы становились рассадником эпидемий, которые потом просачивались в города и деревни. Поэтому за чистотой в силенезийских камерах порой следили тщательнее, чем в больницах и богатых домах. Но доступ к воде, гигиене Алану не дали. Для альфы его статуса это было унизительнее, чем побои или допросы. Алану не объявили причину задержания, хотя он провёл в заключении уже достаточно времени. К нему не допускали ни адвокатов, ни родных. Творился беспредел: в Силенезии запрещалось держать человека без причины. Повод должен быть всегда — пусть даже выдуманный. Так правитель Гастхольд пытался создавать в глазах всего мира образ цивилизованного государства. Алан не знал, кто именно его арестовал: это мог быть и отец, и люди из Альянса. Он бы не удивился, появись ещё третья сила, заинтересованная в нём. В стране царил хаос. Кому-то понадобилась его свобода, и теперь он не понимал, в чьих руках оказалась его жизнь. На допросах задавали самые разные вопросы — порой нелепые и никак не связанные между собой. Какие из них были ключевые, а какие лишь отвлекающий манёвр, Алан не мог понять. Среди допрашивающих не оказалось ни одного знакомого лица. Он догадался: его подозревают в предательстве. Но кто именно? Больше всего расспрашивали о событиях, приведших к войне. Но что мог сказать Алан? Когда его отец начал развязывать одну войну за другой, он был слишком мал. А когда напал на Одиссею, Алану было лишь немного больше лет, чем сейчас Фальконе. Для альф и омег это ещё полудетский возраст. Что он тогда мог решать? Это, конечно, не снимало с него ответственности. История учит: за преступления родителей отвечают даже самые маленькие и невинные. Алан несколько раз пытался рассказать своим мучителям о положении Фальконе, но ему не давали говорить — только отвечать на вопросы. Во время первого допроса его избили так, что сломали руку и несколько пальцев. Потом всё превратилось в однообразный кошмар. Его допрашивали без конца, изматывали часами. Лишали сна, не давали сесть. Иногда били по голове или по корпусу, пока он не падал. Дышать тоже не давали: набрасывали на лицо мокрую ткань, зажимали рот и нос, держали до тех пор, пока он начинал задыхаться. Когда Алан уже терял сознание, его приводили в чувство ведром холодной воды. Иногда он приходил в сознание не на допросе, а уже в камере. Там его раны были перевязаны, но не ради милосердия — лишь для того, чтобы он дожил до следующего допроса. Между допросами Алан лежал на койке, отвернувшись к стене. Мысли о Фальконе не выходили из головы. Положение мальчишки было куда тяжелее, чем его собственное. Алан догадывался: просто так в камере ему умереть не позволят. Если понадобится его смерть, её оформят через суд и палача — как полагается цивилизованному государству. У Фальконе же был только один путь. И теперь, по его вине, последние дни мальчишки пройдут в муках. Возможно, в эту самую минуту его унижают. Мысль об этом сковывала ужасом, а потом приходила пустота. Он не сомневался: бандер воспользовался своим правом, едва за Аланом закрылась дверь борделя. На что он рассчитывал, когда так безрассудно бросил омегу на произвол судьбы? По сути, Фальконе был прав. У него были все основания ненавидеть силенезийский народ и своего мучителя. Что же тогда так разозлило Алана? Разозлила правда. Не стоило Фальконе говорить так прямо. Упрямый мальчишка. Если бы можно было всё вернуть, или хотя бы разделить его страдания…

***

Алан рассуждал верно. Увы, нигде не ошибся. Бандер оказался первым, кто осмелился прикоснуться к Фальконе. Он не дождался утра — опасался, что альфа изменит своё решение. И изменил бы, без сомнения. Никто — слышите, никто! — не имел права касаться его омеги. С каждой своей фрикцией бандер отыгрывался на беззащитном Фальконе. Вторгался в его самые интимные глубины, нарочно причиняя боль. Потом, в порыве злобы, подумал унизить ещё сильнее — воспользоваться своей тростью. Сам он вряд ли справился бы с таким дерзким омегой, поэтому позвал на помощь двух шлюх-омег. Они не столько помогали, сколько злорадствовали, находя удовольствие в унижении чужой молодости и красоты. Даже так совладать с Фальконе оказалось непросто. Бандер ненавидел его — за юность, за гордость во взгляде, за то презрение, с которым мальчишка к нему относился. Но сильнее всего — за прошлое, за беззаботное детство, уважение и свет, которыми одиссейцы когда-то владели. — Кто дал право этим одиссейцам на счастье? — почти рычал он, ломая чужое тело. — Одиссейцы не люди! Одного он не знал — цену, которую придётся заплатить за грязные касания к сильным мира сего. А она будет чрезвычайно высока. Мерзости никто не давал права прикасаться к влиятельному. Готов ли бандер заплатить? Однозначно нет. Он любил свою жизнь, пусть и никчёмную. Фальконе кусал губы и сжимал анус, не впуская чужака. Его тело отчаянно сопротивлялось. Было противно ощущать над собой и в себе пыхтящего жирного бету. От извращенца несло перегаром, но ещё хуже был кислый запах немытого тела, который не мог перебить дешёвый алкоголь. Этот запах будет долго преследовать Фальконе. Его держали за руки и ноги бордельные омеги — очень услужливые ребята. Вероятно, желали разделить наказание со своим хозяином. Фальконе ненавидел их не меньше, чем самого насильника. Алан тоже был с Фальконе жесток. Но то, что происходило между ними, было только их личной историей. Там переплетались животный инстинкт, страх, желание продолжения рода и право альфы. Алан причинял Фальконе боль (это случалось довольно часто, особенно в самом начале), но при этом всегда испытывал чувство вины. В его действиях часто угадывалась хорошо скрываемая забота… Глубоко в душе Алан любил и готов был ползать у ног своего омеги, умоляя о прощении. А Фальконе был готов простить многое, кроме одного — Алан был силенизийцем! Заработать на Фальконе бандеру не удалось. Здоровый, красивый омега не привлёк клиентов в его бордель. Все, кто имел хоть какие-то средства и мог оплатить дорогую шлюху, предпочли катбейцев: неприхотливых, всегда при настроении, работавших по своей воле… Но платежеспособных было мало. В основном все сейчас заняты поиском пропитания — время такое. Бандер срывал злость на Фальконе. Следы побоев не сходили с его тела, что не придавало омеге товарного вида. Немногочисленные клиенты, которые приходили к Фальконе, оставались крайне недовольны — слишком строптивый, сопротивлялся изо всех сил. Зато к нему стали наведываться любители насилия. В этом борделе — изнасилование законно, главное — оплата. Приступов паралича у Фальконе не стало больше. Всё оставалось как прежде: болезнь не освобождала его от обязанностей. Функциональные отверстия присутствуют, что ещё нужно? Фальконе всё чаще ловил себя на том, что защищает ребёнка внутри себя. Позволяет себя насиловать, лишь бы не причинять лишней боли тому беззащитному в его животе. Он ненавидел себя за эту слабость. Какое ему дело до ублюдка? Как же Фальконе желал прикончить эту жирную сволочь — бандера! У него были для этого возможности. И он бы осуществил свою мечту, если бы не чувствовал те самые толчки маленьких тонких ножек. _____ Однажды время Фальконе выкупил молодой и очень красивый бета. Человеческая красота — редкость в Силенезии, особенно у тех, кто не принадлежит к влиятельному сословию. Но этот бета был необыкновенно красив для такого гиблого места. Зачем ему понадобилась бордельная шлюха? Люди вроде него могут получить любого партнёра бесплатно. Бета не требовал близости. Вёл себя аристократично, долго изучал Фальконе, разглядывал его, подбирал слова, прежде чем заговорить. Так рассматривают своих соперников. Наверное, они и есть соперники. Фальконе догадался — Алан состоит в союзе с этим красавчиком. Что ж, очень гармоничная пара, хоть и неправильная, бесплодная. Стало как-то неудобно за свой непрезентабельный вид и за своё нездоровье. Значит, Фальконе всё-таки волнует, что о нём подумает соперник. Трудно это принять, но хорошо, что ревность умрёт вместе с ним. — Ричард, — представился бета. — Партнёр Алана. А ты, Фальконе? — быстро, будто смущаясь, проговорил гость. Фальконе кивнул. — Прости… Прости. Я дал Алану слово позаботиться о тебе… Не знал, что у тебя всё настолько печально. В голосе Ричарда чувствовалось настоящее сопереживание — тоже редкость для этих краёв. Фальконе ожидал от соперника что угодно: скандал, драку, только не извинения, только не сочувствие. — Понимаешь, Алан сейчас не может тебе помочь. Его арестовали, — сообщил Ричард. — Арестовали? — удивился Фальконе, но сразу напустил на себя равнодушный вид. — Да… В тот день многих арестовали. И доктора твоего тоже. Ты же не думаешь, что Алан позволил бы тебе заниматься тем, чем ты сейчас занимаешься? Что тут думать? Фальконе не думал, а знал, по чьей воле вынужден заниматься проституцией. Влиятельные альфы слов на ветер не бросают. — Думаю… Это было решение Алана, — спокойно возразил Фальконе. Ричард удивлённо вскинул бровь. Удивительно красивый бета. Фальконе соскучился по красивым людям. Ему не хватало красивых лиц, как воздуха. — Ты ошибаешься! Алан любит тебя, — уверенно сказал Ричард. — Любит меня… Любит тебя. И всех остальных тоже... любит. — Фальконе стал театрально загибать пальцы, словно маленький школьник на уроке математики. — Какая же примитивная у него любовь, раз делится на столько людей! — Тебе не понять… Ты из свободного мира, — в голосе Ричарда слышалась досада. — Истинная любовь Алана тоже не делится, она предназначена одному. Всё остальное — долг. У него нет настоящего партнёра в семье. Только временные попутчики… Фальконе расхохотался. Двадцатый век на дворе, а этот наивный бета рассуждает об истинности. Даже необразованные теперь знают: истинности не существует. Наверное, наука в Силенезию ещё не дошла. Ричард пожал плечами. Этот высокомерный омега может ему не верить, но это не отменяет истинных чувств. В любом случае, мальчишка нуждается в помощи. Занятие проституцией его доконает. — У меня были кое-какие ценности, — признался Ричард. — Я выкупил твоё время на месяц вперёд. Будешь жить в доме Алана, пока всё не решится. — Думаешь, Алан хочет видеть меня у себя дома? Если бы хотел, меня здесь бы не было! — возмутился Фальконе. Ричард понимал, что разговаривать с омегой будет чертовски сложно. Он видел, как Алан страдает после визитов к нему. Подросток… По плотно сжатым губам Фальконе было видно: мальчишка чертовски упрям. Если хочет, пусть остаётся в борделе. Главное — чтобы его здесь никто не трогал. А у Ричарда и без этого проблем хватало. Единственное, чего боялся Ричард, — остаться один на один с Фальконе, когда придёт время родов. Доктор Глей был арестован. Что с ним — неизвестно. Искать другого врача бессмысленно. Приличный врач не придёт принимать роды в бордель. Впрочем, Ричард был невысокого мнения о «приличных» врачах. У него были глаза, уши и ум, острый как бритва, чтобы делать выводы. Местные врачи — фуфло. Доктор Глей не был всесилен, но применял научные методы лечения. Только где теперь этот доктор?

***

Всю ночь Фальконе ловил себя на том, что плачет. Эмоции стали неподвластны ему. Видимо, приближался час трагической развязки. Было ужасно одиноко, немного жаль своей жизни. И ещё… Очень хотелось увидеть напоследок Алана. Очень. К утру морок немного развеялся, и тоска потихоньку отпускала его. На краю кровати запрыгал солнечный лучик, а ещё пушистая оранжевая уточка. Фальконе подумал, что это продолжение сна. А потом увидел знакомое лицо со шрамом. Он уже научился видеть в этом лице безусловную красоту. — Здравствуй, Виктор! — Фальконе не верил своим глазам. — Я же обещал, что успею! — довольно улыбался Виктор. Он залез к Фальконе под одеяло. Так и лежали в состоянии полусна. Возвращаться в реальность не хотелось. Виктор поведал, что навещал своего знакомого колдуна, который уже много лет живёт на пустынном острове. Поделился, что у него есть для Фальконе хорошая новость. Но пока, говорить о ней рано. Может не сбыться. А потом, как бы невзначай сообщил: — Тварь издохла! Фальконе сразу догадался, о ком идёт речь. Он насторожил уши и затаил дыхание, боясь упустить хоть малейшую деталь. — Ещё перед моим отъездом бандеру самым таинственным образом достались четыре бочки контрабандного вина, — Виктор сказал это спокойно, без лишних эмоций. — Беда в том, что это вино — собственность полиции. Я надеялся, что между блюстителями закона и содержателем борделя назреет конфликт, и это закончится печально для последнего. Но тварь хитрая! Он припрятал вино для себя, так как имеет к нему большое пристрастие, и в одиночку почти доконал первую бочку. Сейчас бандер мёртв. Уснул навеки за столиком в баре борделя. Фальконе был уверен — к вечному сну бандера причастен Виктор и ещё крепче прижался к его сильному телу. — Сволочь этой ночью пил вино прямо из кастрюли и писал донос, — рассказал Виктор, улыбаясь, — кажется, у него закружилась голова, и он рухнул лицом в посуду. Поднять голову, разумеется, не смог: слишком был пьян. — Писал донос, а голову из кастрюли вынуть не смог? — Фальконе удивился. — Именно! — подтвердил Виктор. — А до того, когда ещё был вменяем, засунул себе в зад трость. Зачем такое делать, ума не приложу, — и Виктор забавно нахмурил брови. — Возможно, хотел испытать на себе то, что чувствуют его жертвы? Сексуальный… эксперимент, — подсказал Фальконе. — Безобразие! — возмутился Виктор. — Разврат какой-то! А ведь множество людей мечтали лично проделать с ним то же самое. А он, негодяй, не дал такой возможности. — Но полицейские, может, решат, что бандер испустил дух не сам, — заметил Фальконе. — Будут искать виновного. — Разве он не хотел уйти добровольно? Только сумасшедший похитил бы алкоголь у блюстителей закона, — сухо заявил Виктор. — Впрочем, тебе не стоит тревожиться, сынок… — Фальконе было приятно слышать это слово от Виктора. — Полицейские, конечно, разведут руками: такая нелепая и мучительная смерть. Но кто они, чтобы решать, как уйти из жизни тому, кто крадёт у них? — Согласен, — сказал Фальконе. — Полицейские не вправе решать, как жить и умирать владельцам борделей. — Да, не в праве, — подтвердил Виктор. — Мне птичка нашептала, что он соизволил дурно обращаться с влиятельными омегой. В таком случае, мне даже не жаль, что он порвал себе внутренности тростью. Сколько же в нём было дерьма! А говорят — голод. — Почему ты решил, что я влиятельный? — удивился Фальконе. — Только чумазый холоп не заметит твой аристократизм… — Виктор длинными пальцами погладил ссадину на щеке Фальконе. Единственное о чём он искренне сожалел — это то, что пришлось пережить мальчишке.

***

В северной части тюрьмы, где содержался Алан царили довольно жёсткие порядки. Здесь заключённым не было положено принимать душ. Тюремная полосатая роба противно липла к немытому, окровавленому телу. К нему приходил цирюльник четыре раза. По подсчётам Алана примерно раз в неделю. Значит он, провёл в тюрьме приблизительно месяц. В пятый раз, судя по росту щетины, цирюльник пришёл намного раньше, чем обычно. Алан догадался, что-то намечается. Противно ёкнуло в груди. Он был готов на любой исход, но естественную реакцию на страх никто не отменял. Чисто выбритого Алана повели в восточную часть здания. Там имелись более комфортные камеры, душевые, но также был выход в небольшой тюремный дворик, где часто проводились тайные казни. Алана сопровождал только один конвоир. Инстинктивно хотелось сбежать. Ум подсказывал, что для тайной казни не обязательно брить заключённого. Но инстинкт… Алан взял себя в руки и расправил плечи. Важно сохранять своё достоинство до конца. По дороге Алану выдали ранее изъятую у него одежду. От неё пахло домом и ещё им самим, тем прежним. Вскоре, он оказался в просторном предбаннике с деревянными лавками вдоль стен. Алан положил свёрток с одеждой на одну из лавок и подошёл к зеркалу. Впервые за много времени у него появилась возможность увидеть себя. На него смотрел молодой парень с торчащим ёжиком на голове вместо роскошных волос. Измученный, с избитым лицом, но довольно дерзкий – Алан казался себе моложе. На самом деле, он выглядел на свой возраст, который был довольно молодой. Это война делала его старше. И ещё — королевский статус. Сейчас же, Алан простой заключённый. Его не били достаточно долго и следы побоев немного посветлели, отчего лицо выглядело не так печально, как могло бы. Во рту Алана отсутствовала верхушка клыка. Без клыков жить можно, от них мало теперь толку, так как никто уже не разделывает сырое мясо зубами, как это делали в древности. Клыки — это чисто рудиментарный орган, который только и годится, что для первой брачной ночи с омегой. Но почему тогда альфы до сих пор очень болезненно переживают их потерю? В Силенезии нет омег, но истерия по поводу клыков есть. Алан молодой и его клык ещё отрастёт до нужного размера, а пока можно нарастить алебастром. Но почему так задето его самолюбие? Его не беспокоят сломанные руки, жуткая боль в рёбрах, а именно бесполезный клык. Может, Алан надумал создать союз с омегой? Так тот омега, скорее всего, уже мёртв. А других у него не будет. Алан с усилием сбросил с себя грязную тюремную робу. Правая рука в области предплечья выглядела дурно, но опытный глаз подсказывал: всё поправимо. Сломанное ребро — возможно, не одно. Тоже поправимо. Убить его не хотели. Искалечить — тоже. Похоже, лишь пугали. Но к чему? Теперь он ясно знал: люди, допрашивавшие его, не принадлежали к окружению Гастхольда. Однако отец, похоже, состоял с ними в тайном сговоре. Как быть дальше? В общественной душевой могло одновременно мыться до ста человек. Алан мылся один. Только страж лениво присматривал за ним в приоткрытую дверь из предбанника. «Ну, теперь ты знаешь, что чувствовал пленный омега? — спросил себя Алан. Нет, он не знает. То что сделали с ним в тюрьме несопоставимо с тем, что довелось пережить Фальконе. Алан открутил скрипучий кран, и из душевой трубки стекло несколько ржавых холодных капель. Пришлось подождать, когда напор станет сильнее, а вода прозрачной. Став под душ Алан поморщился от холода, но не отошёл. Он уже так давно не был чистым. Жизнь словно возвращалась к нему. Здесь, в заключении, его часто одолевали лишние, мучительные мысли. Он вспоминал Фальконе, прокручивал в голове, как с ним обошёлся. Думал и о другом — что не оставит после себя потомства. А ведь как хотелось когда-то прижать к груди маленького альфу, своего собственного, и услышать, как тот зовёт его отцом. Но Алан слишком ясно понимал: пускать в этот несправедливый мир невинных детей — преступление. Алан не знал, что его ждёт впереди. Возможно, повесят. Под пытками он наверняка наговорил лишнего, как бы ни старался сохранить лицо. Но кто сумел бы устоять? Его допрашивали в лучших традициях Гастхольда Великого, а тот всегда знал толк как разговорить заключённого. После душа Алана провели в камеру для допросов. В этот раз за столом сидел незнакомый ему человек. Судя по клювообразному носу, он был уроженцем горной местности. На его голове –старомодный белый парик. Таких уже не носят лет семьдесят. Разве что судьи. — Здравствуйте, Алан, — приветствовал незнакомец с подчёркнутой любезностью. Голос его был с явным горским акцентом. — Моё имя Мате, я Генеральный Секретарь международного собрания, нового органа, созданного для устранения последствий войны. Алан промолчал. Слишком фамильярный тон собеседника его раздражал: они были людьми разного круга. — Совместно с судьями Международного суда мы долго обдумывали, какое решение принять в отношении вас, — продолжал Мате. — С одной стороны, вы принадлежите к правящей верхушке страны-агрессора. С другой — в кровавых преступлениях лично не замешаны. Конечно, я умолчу о тех ваших разборках с влиятельными альфами в горах: это личное ваше дело, нас не касается. Но в остальном Силенезия остаётся убийцей, угрозой для Свободного мира. Мы рассматривали несколько кандидатур на власть. Одни хорошо знают страну и народ, но есть риск, что они развяжут новую войну. Другие искренни и доброжелательны, но народ их не примет. Ваша же кандидатура представляется подходящей. Не идеальной, но приемлемой. Решение в вашу пользу далось нелегко, Алан… Такого поворота Алан не предвидел. Язык его уже готов был извергнуть твёрдое «нет», но он сдержался, вдохнул глубже и решил отложить ответ. Отказать всегда будет время. — Понимаю ваше желание отказать, — молвил Мате. — Но я вам советую подумать. В противном случае вас будут судить, вместе с остальными военными преступниками. И за преступления вашего отца тоже. Думаю, вы догадываетесь – самого правителя к ответу не привлекут. Алан ясно понял: главный зачинщик войны останется без суда. Иначе пришлось бы призвать к ответу всех правителей, повинных в кровопролитии, — а это подорвало бы существующий Мировой порядок. На такое Альянс не решится. В душе Алана поднялось горькое разочарование. За ним пришла ярость: его незаконно пытали, лишили родных опоры в лице альфы. Но сильнее всего жгло сознание того, что Фальконе подвергся мучениям, а он, Алан, был лишён возможности помочь. — Я не требую от вас быстрого решения, — продолжил Мате. — У вас будет время всё обдумать… И ещё, ваш отец просил передать, чтобы вы наведались к нему сейчас. Он вас ждёт… Мате вернул Алану часы, которые изъяли у него при задержании. Время на них остановилось уже давно. А вот второй календарный циферблат, был ещё активен. Стрелка на нём показывала на циферку 28. По подсчётам доктора Глея Фальконе должен освободиться от бремени в промежутке между тридцатым октября и двадцать пятым ноября. Значит, Фальконе может быть ещё живой. Пока живой… _____ Новые придворные Гастхольда сперва не признали в Алане влиятельного альфу. Вид у него был измученный, только гордая осанка напоминала о прежнем статусе. Приветствовали его слишком бесцеремонно — Алан понял, что это нужно пресечь, пока не вошло в привычку. Сам Гастхольд Великий — плюгавенький лицемерный гад — соизволил завтракать. Выглядел он неожиданно свежо, если не считать неподвижного уголка рта и отвратительного слюнотечения. Зато аппетит у него был отменный. — Присаживайтесь, — милостиво предложил Гастхольд сыну. Лакей отодвинул стул, и лишь после этого Алан позволил себе сесть. Резким, отточенным движением он расправил салфетку и положил её на колени — жесты, доведённые до автоматизма, безошибочно выдавали в нём аристократа. На тарелке перед ним оказалась оленья вырезка с овощами. Стол Гастхольда ломился от изобилия, будто не было в стране нужды, будто люди не падали на улицах в голодные обмороки. Алан ел аккуратно, небольшими кусками, боясь навредить своему организму после длительного недоедания. Не особо кроясь, он спрятал в салфетку увесистый кусок ветчины. Гастхольд брезгливо поморщился. — Вот бы народ удивился, узнай, что их будущий правитель прячет еду, будто голодное животное… — Почему? — спросил Алан, завязывая ветчину в узел. — Я человек — биологическая субстанция. Если меня не кормить, я буду голоден и даже могу умереть. Чему тут удивляться? Конечно, если плебеям внушить, что их правитель высокого роста и совсем не испражняется… Алан улыбнулся и не договорил. И так понятно в чей огород камень. — Я таки недооценил вас, Светлейший. — сказал Гастхольд, немного обидевшись. — Кто бы мог подумать, что вы скинете меня с престола! — Не преувеличивайте, отец! Ваш престол — тот ещё геморрой. — Какой я тебе отец? — сердито скривился Гастхольд. — Думаю, твой отец-омега мне достался порченным и уже немного беременным. Иначе как объяснить твою непохожесть со мной и твоими братьями? Мой ли ты сын, Алан? — Вам лучше знать, кто мой отец… — Алан поджал губы, скрывая живой интерес. Всё, что касалось отца-омеги, волновало его. Он напряг память, чтобы не упустить ни слова, а потом наедине обдумать новую информацию. Гастхольд не считает его своим сыном — это радует. — Признаюсь, я не знаю чей ты сын. Семья твоего отца-омеги правила небольшим островным государством. Мне тогда приглянулся их младший ребёнок — упрямый, вечно недовольный… Будто чуял, что я замышляю. Его отец, разумеется, отказался отдать наследника. Посчитал меня недостойным. Я воспринял это как оскорбление — и украл мальца сам. Его целомудрие не вызывало сомнений. А надо было усомниться. Честно говоря, тогда я напился изрядно, а мальчишка отчаянно сопротивлялся. Потом родился ты… Казалось, обычный младенец. Но когда ты пошёл, стало ясно: ты иной. Выглядишь иначе чем другие дети, лицо благороднее, сам смышленный... Я хотел избавиться от тебя, но рука не поднялась. Всё-таки кровь династии. Наверное, я сделал ошибку, что не удавил тебя младенцем? Печально… — Сожалею о вашей печали, — почтительно склонил голову Алан, скрывая насмешку. Внутри же он не чувствовал и тени сожаления. Посреди стола возвышалась доверху наполненная фруктовница. Яркие плоды раздражали взгляд Алана: такие свежие, спелые, словно только что сорваны с ветки. На деле их доставили морем — все, кроме ананасов. Ананасы зрели в оранжереях Гастхольда: правитель не знал отказа ни в одной прихоти. Алан перевёл взгляд на лакея и негромко приказал сложить в корзину фрукты и — тот самый свёрток с ветчиной. Всё равно Гастхольд не осилит столько еды. Лакей замялся, растерянно застыв на месте. — Делай, что сказано! — рявкнул Гастхольд, а потом перевёл взгляд на Алана почти с лаской. — Ты собрался накормить того омегу? — Возможно, — уклончиво ответил Алан. Он не хотел, чтобы отец упоминал Фальконе, марая его имя своим кривым ртом. — Ладно, не хочешь говорить — как хочешь. Знаешь, зачем я тебя пригласил? — Гастхольд вытер белоснежной салфеткой непокорные губы и прищурился. — Хочу спросить: ты пожелаешь, чтобы тебя называли «Ваше Величество» или выберешь иной титул? Алан застыл, ошеломлённый: неужели это и есть главное сейчас? — Для меня это важно, сынок, — спокойно пояснил Гастхольд. — Я хочу услышать ответ именно от тебя. Уважь моё любопытство так же, как я когда-то уважил твоё право жить. — Другой титул… — поспешно выдохнул Алан, выбирая для себя менее тягостный вариант. В голове неустанно крутилась цифра двадцать восемь. У него с Фальконе есть как минимум два дня — если верить подсчётам Глея. Алан церемонно простился с отцом, сухо пожелал всего доброго и почти бегом отстранился от стола. На ходу он выхватил из рук лакея корзину и, не оглядываясь, скрылся за дверью. Он спешил. Гастхольд же остался за столом и молча продолжил трапезу. Ему торопиться некуда. Алан старался не думать, как его встретит Фальконе. Тот страшный поступок он ему, конечно, не простит. Но решение принято: он останется рядом столько, сколько понадобится – до самого конца. Потому что чувствовал смертельную скуку и одиночество также как и его омега. _____ Снаружи бордель выглядел тёмной безлюдной пустошью, будто из него высосали жизнь. Внутри привычный запах пота и плесени. Кто-то в темноте схватил Алана а за локоть и он не сразу смог узнать в незнакомце Ричарда. — Остановитесь, Светлейший! — Рич утянул своего партнёра обратно на улицу. — Вам туда нельзя. У Алана всё сжалось внутри. До сих пор не существовало такого места, куда нельзя попасть правительственному альфе. А теперь вот, ему не позволяют увидеть своего омегу…