На перекрестке цивилизаций

— Что здесь происходит? — спросил Алан. У него потемнело в глазах. Корзина, вес которой его сильные руки не чувствовали до сих пор, теперь казалась непомерным грузом. Он поставил ношу на землю. — Не знаю, — дрожащим голосом ответил Ричард. — Похоже, Фальконе рожает. В последние дни он стал очень слаб, всё время проводил в постели. Виктор, местный бордельный омега, взял опеку над ним — забрал к себе. Этой ночью Виктора вызвали объясниться с полицией. Наверное, вам пока неизвестно — в борделе произошел несчастный случай с бандером. Ничего особенного. Удивительно, как толстяк до сих пор ещё оставался жив. Столько пить… Когда Виктор освободился, Фальконе не было в его постели. Он лежал перед дверью собственной комнаты без сознания. Виктор занёс мальчишку внутрь и послал бордельных за врачами. Понятно, что никто из этих лицемеров не явился в бордель. Сейчас Виктор сам возится с Фальконе. — Для родов слишком рано, — заявил Алан, — Глей проводил расчеты… Кстати, где Глей? Ричард опустил глаза. Если бы рядом был Глей! Отсутствие старого лекаря — не единственная неприятность, которая случилась во время отсутствия Алана — его предали собственные жены. По силенизийским законам партнёры могут взять развод, если их альфу арестовали. Обе жены воспользовались своим правом, забрав с собой всё ценное, что могли взять. Ричард остался один с безымянной дочерью средней жены.

***

Алан толкнул дверь знакомой ему комнаты. Фальконе был там. Он лежал на кровати на боку в длинной рубашке, надетой на голое тело задом наперед. Рядом на стуле сидел высокий омега и поглаживал ему позвоночник. Алан смутился: ситуация была слишком щекотливой — не каждый день доводится видеть омегу в родах. Высокий омега поднял глаза и молча кивнул вошедшему, словно приглашая. Затем тихо поднялся со стула. Алан опустился на его место. Фальконе перевернулся на спину и долго смотрел на Алана взглядом, полным тоски. Боль ещё не исказила его черты. Насмотревшись вдоволь, он уткнулся лицом в подушку. Плечи предательски дрогнули — мальчишка сдерживал рыдания. «Наверное, страшно оставлять этот мир…» — подумал Алан. — Последние несколько дней я поил Фальконе сахарным сиропом, — сказал высокий омега. — Из-за этого у него немного поправились щёки. Это пройдёт после родов, Господин. Он будет таким же стройным. Алан вгляделся пристальнее в бордельного омегу, в эту продажную шлюху. Что с ним было не так? Откуда он взял сахар в Силенезии? Не иначе — колдовал, добывал чёрной магией. Или же обворовал кладовую Гастхольда. Лицо Фальконе действительно округлилось, и если бы не его бледность, то он казался бы вполне здоровым. Правду говоря, Алану было абсолютно всё равно в каком весе находится его омега. Главное, чтобы выжил. Тем более сейчас, во время нехватки продуктов пришла мода на полных людей, даже на аномально полных. Зная всех предков Фальконе на много поколений назад, Алан сомневался, что мальчишке грозит полнота. Глей говорил — это генетика. Какое странное слово: новое, необычное. — Ваша Светлость… — поправил омегу Алан. — Что? — тот моргнул в недоумении. — Это мой титул, — сухо пояснил Алан. — А «господин» оставьте для полицейского или для бандера. — Ваша Светлость… — высокий омега сделал лёгкий поклон. — Меня Виктором зовут. Как видите, врачи побрезговали этой скромной обителью, так что придётся справляться самому. Не переживайте: мне уже доводилось принимать роды. Здесь, в борделе, всякое случается. Иногда приходится принимать новых детей в этот отвратительный мир, а иногда — избавляться от них. Постыдные болезни тоже не лечат себя сами… думаю, вы понимаете, о чём я. Виктор был обладателем аристократичной осанки и белоснежных волос. Сначала Алану показалось, что он седой. Но при более детальном рассмотрении стало понятно, что его волосы такие же светлые, как у него. Седой была лишь одна тонкая прядь у виска. — Ему больно? — спросил Алан у Виктора. За Виктора ответил сам Фальконе. Он немного привстал на локтях и полулег на подушку. — Боль пока слабая. Терпимая. Тем не менее на лице Фальконе выступила испарина. Значит, боль все же была. На его запястьях сохранились грубые рваные следы от верёвки. Да, Фальконе известно, что такое боль. Но терпеть можно лишь до определенных границ. Вскоре он не сможет так хорошо держать лицо. Это было известно и Алану, и Фальконе. — Можно, я побуду с тобой? — тихо спросил Алан. Фальконе ничего не сказал, но было понятно по его выражению лица — он не против. Смертельная тоска, терзающая его душу, взяла верх над обидой. Виктор протиснулся поближе к Фальконе, потрогал его руку, провёл длинными пальцами вдоль вен: от запястья и вверх, к локтевому сгибу. Потом сделал ему инъекцию. Стеклянный, несуразный шприц был просто огромный, на две трети наполненный лекарством. Алан не знал, стоит ли доверять этому странному омеге, но выбора не было. Сюда в бордель доктора не затянуть. Алан уже принял решение и отправил Ричарда к Генеральному Секретарю Мате с распоряжением освободить Глея. Взамен ему придётся принять предложение Альянса — на их условиях. Другого выхода для себя Алан не видел. Но доктор Глей мог опоздать или оказаться банально бессильным перед болезнью Фальконе. Тем более, старый лекарь всегда был уверен в трагической развязке беременности малолетнего омеги. Самоуверенный Виктор так не считал. — Я ввёл ему хлористый кальций, — сухо прокомментировал Виктор свои действия. — Фальконе сейчас из-за этого испытывает дискомфорт. Ещё будут инъекции кальция борглюконата, глюкозы… Надеюсь, справимся. Алан не верил своим ушам. Этот омега и правда продал душу дьяволу! Названия лекарств из его уст звучали, как заклинания, а сам Виктор был похож на фокусника, который вытаскивает из сундука невозможные вещи. У него имелся металлический бокс со шприцами и иглами, которые он стерилизовал над спиртовкой. Таким богатством в Силенезии могли похвастаться лишь немногие врачи — и то не все верили в пользу стерилизации. — Ему катастрофически не хватает кальция, — объяснил Виктор. — У молодых высокородных с этим прям беда. У меня на родине с этой проблемой неплохо справляются. В Силенезии же больше полагаются на мнение шарлатанов. Кому здесь нужны омеги? Их желают видеть разве что в гаремах вельмож или в борделях для извращенцев. — Так значит, у него есть шанс? — спросил Алан, с едва заметной надеждой в голосе. — Я бы так не сказал… — Виктор постарался не обнадёживать. — Я помогал избавляться от бремени омегам, но обычным, бордельным. С чистокровными никогда дел не имел. В борделях в основном метисы. Он провёл шпилькой по голым стопам Фальконе и добавил: — Пока он в порядке. Самый опасный период начнётся после родов… Алан вздрогнул. Он не хотел, чтобы когда-нибудь наступил этот период «после родов». Лучше было сидеть рядом с Фальконе, держать его за руку, гладить спину — как научил Виктор. Временами живот Фальконе напрягался, и он тихо, жалобно стонал, а потом боль утихала. Алан осторожно вытирал холодный пот с его лба и висков. Ему было страшно. Он не позволял себе думать о том, что будет дальше — через час, два, завтра… Скорее всего, пустота. Ничего. — Я попрошу вас выйти, — услышал Алан голос Виктора, — Мне нужно осмотреть омегу. Альфа не должен видеть его в таком виде. Алан не хотел отходить от Фальконе. Он видел вещи пострашнее. Виктор же настаивал и смотрел на него строго. Разве бордельный омега имеет право так смотреть? Разве он не должен прятать взгляд? Фальконе тоже позволял себе подобное — как позже выяснилось, по праву. Алан выбивал из него эту привычку, пока не узнал его настоящий статус. А теперь он бы многое отдал за тот взгляд… Нет, ну не наглый ли гад этот Виктор? Будто родился принцем! Алан нехотя вышел из комнаты. В конце длинного коридора было кривое окно, забитое драным ватным одеялом, чтобы хоть как-то защитить помещение от холодного осеннего ветра. Алан резко дернул одеяло — и один угол остался висеть на ржавом гвозде. На него посыпались клочки грязной ткани и куски вонючей ваты. Он поморщился от брезгливости. За окном открылась неприглядная картина: слякоть, грязь, деревья с пожелтевшей листвой, одиноко бродящая серая лошадь. Она подбирала с земли остатки пожухлой травы, и никому до неё не было дела. Алан посмотрел вдаль — не идёт ли Глей. Напряжение взгляда только усилило его головную боль. Голова болела у него и раньше — может, с утра, а может, уже несколько дней. Он как-то свыкся с этой мигренью. Но теперь всё стало намного хуже. Невыносимо больно. Алан прислонился лбом к холодному стеклу. Облегчения не пришло. Из оцепенения его вывел высокий ровный голос Виктора. Тот держал в руках стакан с мутноватой жидкостью. — Здесь порошок. Он поможет от головной боли, — объяснил Виктор. Алан принял лекарство. У него не было причин доверять Виктору. Впрочем, не было и причин не доверять. Зачем этому шрамированному омеге намеренно причинять неприятности влиятельному альфе? Они даже не знакомы. Алан решил: если он доверил жизнь своего омеги, если Фальконе лично доверился Виктору, то и его, Алана, жизнь тоже в руках этого омеги. — Можете зайти к нему ненадолго, — великодушно предложил Виктор. В маленькой, задрипанной комнатушке теперь витал зловещий запах лекарств, крови и пота. Сквозь всё это пробивался родной, едва уловимый аромат Фальконе, который Алан любил больше всего. В тазу с водой плавали использованные окровавленные полотенца. На стульях стопками лежали белые простыни, куски мыла, перевязочные материалы. Всего было много, достаточно на целое больничное отделение. Похоже, Виктор промышлял контрабандой или имел любовника контрабандиста. В любом случае было понятно — задницей тот не работал ни дня. И причина не в уродстве и жутких шрамах. Посмотрел бы Алан на того несчастного, который позарится на омежью задницу Виктора. Фальконе был прикрыт покрывалом до пояса. То что происходило под ним, не предназначено для глаз влиятельного альфы. Да что этот шрамированный знает? Виктор показал Алану странную окровавленную вещицу, небольшую, кольцеобразной формы. — Эту дрянь вживили мальчишке с согласия родителей. Семя сквозь него пройти внутрь может, а уже готовый зародыш — нет. Тот, кто такое сотворил со своим собственным ребёнком — величайший подлец! Алан и без Виктора это знал. Он взял руки замысловатую вещицу из металла, всю усеянную странными гравировками и мелкими отверстиями, сделанную так искусно, что сразу понятно — вещь дорогая, для вельмож. Да, у влиятельных даже орудия пыток и гильотина имеют свою эстетику. — Такое мелкое… — произнёс Алан. — Так и вживили мелкому ребёнку. Я чуть с ума не сошёл, пока вынимал его! — сердито воскликнул Виктор. — Боялся, что мальчишка сейчас кровить начнёт! Оно полностью вросло в плоть, а там — куча кровеносных сосудов! — Ты вот так просто вынул эту штуку из матки? — удивился Алан. — Ты сделал то, что не смог сделать квалифицированный врач? Как? — Этими пальцами, — поднял руки Виктор, демонстрируя их. Алан почему-то не удивился. Пальцы омеги были удивительные: тонкие, длинные, слегка расширенные к кончикам, будто обладающие какой-то сверхчувствительностью. — Ах, я бы эту дрянь в лицо этим высокомерным идиотам! — хлестко продолжил Виктор. — Желательно прилюдно, на каком-нибудь банкете, чтобы все увидели, как они сгорают от стыда! Алан подумал, что Виктор плохо представляет, о ком говорит. Стыд и Ансельские — понятия несопоставимые. Великим неподвластны человеческие эмоции. Как показала история с их сыном Гийомом-Вильгельмом, они выше любых человеческих чувств. Фальконе тоже недалеко ушёл от них. Такой же. За один вечер погубил столько человеческих душ (среди которых была и одна порочная душа бывшего друга Алана — Дика) и, похоже, нисколько об этом не сожалеет. Более того, будь у него воля, Фальконе свёл бы со свету всех силенеизийцев, вместе с их грязной территорией, а потом убился бы сам. Мигрень, недавно овладевшая всем существом Алана, постепенно отступала ровными пульсирующими толчками. Это дало ему повод снова задуматься: человек ли этот Виктор, или какой-то неведомый дух, демон? Алан взял за руку удивительного омегу и ощутил его силу, уверенность в себе. Он почти успокоился за Фальконе, ведь рядом был Виктор. Конечно, было бы ещё лучше и спокойнее, будь рядом и доктор Глей. Только где он? Фальконе протяжно застонал. Он уже не мог сдерживать этот звук. Алан сел на кровать и притянул его к себе. Крепко обнял. Стон прекратился. Тело Фальконе немного расслабилось — совсем ненадолго, а потом напряглось с удвоенной силой. Приступы боли и короткие моменты относительного спокойствия чередовались с удивительной регулярностью. После очередного приступа Алан просунул руку под рубашку Фальконе и начал аккуратно гладить его голое тело. Потом добрался до соска — твёрдого, немного увеличившегося в размере. По всем внешним признакам мужское тело готовилось к отцовству… или скорее к материнству — Алан не знал, как это правильно назвать. Из соска выделились несколько капелек пенистой жидкости, и Фальконе нервно заворочался в объятиях Алана. Он так и не смог принять своё беременное тело. Алан вдохнул знакомый едва уловимый горьковатый аромат, который слегка искажали лекарства. Затем начался новый приступ боли, и Алан наблюдал, как она охватывает всё тело Фальконе, вытесняя его чувства, включая ненависть к альфе. Но даже среди ужаса и хаоса пробивались маленькие проблески мальчишеской любви. Любовь никуда не делась. Алан это знал. Знал теперь точно. Виктор всё чаще трогал живот Фальконе, при этом засекая время с помощью маленьких настольных часов. Иногда он вводил руку внутрь в мальчишку и почему-то стыдливо прятал глаза. Присутствие альфы напрягало даже такого дерзкого омегу. Алан не знал, как правильно вести себя с Фальконе. Такому не учат в школе. Он осторожно прижимал мальчишку к себе, мягко убаюкивал, нежно касался губами его уха. Не сразу он почувствовал, как по ноге, той, что была под Фальконе, течёт что-то горячее и вязкое. Сердце сжалось, когда он понял, что оказался в луже. Очень аккуратно, чтобы не испугать мальчишку, Алан приподнялся и взглянул на происходящее: по светло-серой ткани его брюк растекалось кровавое пятно. Фальконе увидел это и вскрикнул. Больше от стыда, чем от испуга. Алан спокойно шепнул ему, что ничего позорного не произошло. Кажется, в этот раз мальчишка не слишком поверил своему альфе. Он выскользнул из объятий и упал на бок, прикрывая лицо ладонями. Виктор бросил озадаченный взгляд на едва прикрытый, окровавленный зад Фальконе и снова попроси Алана выйти. Затем он позвал на помощь бордельного омегу — кажется, Кая или Кена, неважно. Это был довольно покладистый молодой омега, совсем не злорадный. Алану казалось, что если он выйдет из комнаты, больше никогда не увидит своего мальчишку живым. Но, взглянув на уставшее, почти безжизненное лицо Виктора, он решил не доставлять тому лишних хлопот. Алан снова подошёл к окну. Холодный осенний ветер качал обрывки одеяла в оконном проёме. На улице сгущались сумерки… Стоны Фальконе постепенно перетекали в крик. Мальчишка словно забыл все правила приличия. Ранее он был более сдержан, хотя доставалось ему от Алана немало. Значит, всё плохо. Впервые Алан задумался, что мужская беременность — это неестественный биологический процесс. Недаром в народе говорят, что многие омеги после родов сходят с ума. А ещё он подумал, что если мальчишка таки сойдёт с ума, он всё равно не перестанет его любить. Только бы остался жив. Алан готов ради него на всё. Он даже не представлял, что можно так сильно любить. Алан почувствовал лёгкий толчок между лопаток. Позади стоял Глей — милый доктор Глей! Как же он был рад его видеть. — Надеюсь, я не слишком опоздал, — оправдался лекарь. — Мне пришлось заехать домой за некоторыми и медикаментами и инструментами. У меня есть с собой кокаин, а также баллон с закисью азота для анестезии. Попробуем облегчить ему боль. Конечно, если вы дадите на это своё согласие. Ничего достойного в боли нет! — Абсолютно ничего достойного, — согласился Алан. Конечно, он даст своё согласие. Конечно, понимал, что анестезия нужна не для облегчения боли, а чтобы обеспечить достойный уход за Фальконе, если это понадобится. Алан зло шуганул кучку любопытных омег, сбежавшихся на крик и выглядывавших изо всех щелей. Глей скрылся в комнате. Алан зашёл туда чуть позже, но вскоре понял, что только мешает. Фальконе уже мало что соображал от боли и орал так, что были видны все его зубы. Вокруг него царила пугающая суета: Глей, Виктор, Кай, постоянно таскающий вёдра с горячей водой. Алан вышел и остался ждать под дверью. Влажные, испачканные брюки неприятно липли к коже, источая запах крови. Это была самая тяжёлая ночь в жизни Алана. Мальчишачьи крики не утихали. Глей откладывал анестезию. Значит, пытался помочь. Значит, не всё так плохо. Может есть надежда хотя бы для одного: Фальконе или малыша? Алан спустился по грязной стенке на пол. Когда-то он принял решение, что если ему придётся делать выбор: ребёнок или Фальконе, он выберет второго. Теперь же больше всего боялся, что ему придётся озвучить своё мнение вслух, и молил Создателя, чтобы Глей принял решение за него. К рассвету всё утихло. Из комнаты слышалось мерное позвякивание медицинских инструментов и тихое перешептывание Глея с Виктором. Алан напрягал слух изо всех сил, но так ничего и не смог разобрать. Он встал на ноги, размял своё отёкшее тело и решился войти. Теперь уж точно он не помешает. Фальконе издавал зловещие, пугающие хрипы. Меж его ног сосредоточенно возился доктор Глей, а Виктор склонился у изголовья. Мальчишка словно измельчал за эту ночь, его тело терялось в кровати, а лицо стало настолько бледным, что казалось полностью обескровленным. Но он был жив. Пока жив. Судя по хрипам ненадолго. Виктор сделал останавливающий жест, не позволяя Алану подойти ближе. Алан остановился и не знал что делать. — Возьмите то, что принадлежит вам, Светлейший, и уходите, — велел Виктор. Он указывал взглядом в угол комнаты, где на столе лежал маленький свёрток. Алан догадался, что это за свёрток. Там был его ребёнок. Судя по неподвижности — мёртвый ребёнок. Неподалеку суетился омега Кай. Он разгребал и сортировал кучи грязного белья. — Чего стоишь? Забирай своё и уматывай, — прикрикнул Виктор. Кажется, омега абсолютно забыл о почтительном обращении к влиятельной особе. Алану ничего не стоило привести в чувства зарвавшегося омегу, а точнее лишить его чувств. Или всё же стоило? Участь хрипящего, хватающегося за жизнь Фальконе был в руках Создателя и Виктора. Алан не хотел, чтобы последний сделал ему больно. — Он мёртв? — испуганно спросил Алан. — Почему мёртв? — удивился Виктор, — Стал бы я предлагать Вашей Светлости мёртвое тело… Алан откинул край полотна и увидел крошечную пушистую головку с абсолютно белыми волосками. Ребёнок-альфа показался Алану слишком мелким, возможно нежизнеспособным, но пока он живым. — Такой маленький… — поднял лицо вверх Алан. — Ты не в магазине, Светлейший, — грубо окрысился Виктор. — Других детей здесь нет. Бери то что есть и уматывай. — Почему ты меня оскорбляешь? — совершенно без злобы спросил Алан. — Потому что я не заметил у этого омеги никаких признаков взросления. Как ты мог изнасиловать омегу до наступления его первой течки? Это низко даже для твоего гнилого сословия, Светлейший. Алан почувствовал себя щенком поджавшим хвост перед вожаком. Ещё ни один человек так странно на него не влиял. — Вы бы и вправду шли домой, Светлейший, — посоветовал доктор Глей. — Ребёнку нужно наладить нормальное питание, создать детский угол… В борделе не место маленьким благородным альфам. Да и вам, Светлейший, требуется медицинская помощь. У вас явная симптоматика черепно-мозговой травмы: пошатывание при ходьбе, потливость, нистагм. Думаю, сотрясение мозга. Тюрьма, видите ли, даром не проходит, а Силенезии нужен правитель с ясной головой…