На перекрестке цивилизаций

В полупустом доме эхо разносило каждый звук. Зияли пустые полки шкафов, из буфета исчез фарфоровый гном и вазочка с мятными конфетами. Роскошная хозяйская кровать лишилась белоснежных вышитых простыней и стёганых одеял. Вместо них преданный Ричард где-то раздобыл грубое полосатое бельё и колючие солдатские одеяла. Спальня Алана теперь напоминала солдатскую казарму, от которой его воротило все годы войны. Алан положил на кровать свой драгоценный свёрток. Внутри сердито захныкало. Он с любопытством сдвинул тонкую пелёнку с лица ребёнка. На него бессмысленно смотрела пара мутно-синих глаз. Прежде чем приступить к более тщательному осмотру новорожденного сына, Алан догадался вымыть руки. В углу спальни всегда стоял кувшин с чистой водой и таз для умывания. Теперь изящный фаянсовый набор был заменён на железный, с грубыми сколами на зелёной эмали. На дне кувшина штамп: «имущество военного министерства Силенезии». Алан иронично улыбнулся: дешёво отделался — кувшины, домашняя утварь… В следующий раз будет умнее. Он вытер руки куском старой простыни, выполнявшей в ограбленном доме функцию полотенца. Ребёнок казался крошечным, намного меньше, чем Алан представлял. Он вспомнил пухлощеких малышей из рекламных картинок мыла. Те едва помещались на руках у своих нянек. Этот же мизерный, хрупкий, совсем не похож на альфу и намного мизернее, чем была безымянная неродная дочь Алана. Алан, осторожно, слой за слоем снимал пелёнки, пока на малыше не осталось ничего, кроме подгузника. То, что он увидел, скорее расстроило, чем обрадовало. Казалось, благородного чистокровного малыша подменили злые тролли на своего уродливого. Маленькое тельце, сморщенное, худое. На крошечном личике отсутствовали брови и ресницы. Как такое может быть? И что ему, Алану, с этим делать? Он боязливо раскрыл подгузник. Маленький член оказался симпатичным, довольно большим относительно крошечного тела. Хороший размер! Алан хищно улыбнулся. Будет чем удивить дам и омег. Пусть малыш мелкий и не самый красивый, но в постели точно будет хорош! У основания члена намечался крошечный узел. Глей не соврал — это настоящий альфа! Скоро эта особенность станет незаметной, и его сын будет неотличим от детей-омег или бет. Так будет продолжаться до начала полового созревания. А потом маленький альфа займёт своё привилегированное положение в обществе. Под ягодицами малыша образовалась тёмноватая кашецеобразная субстанция. Алан принюхался — никакого противного запаха не почувствовал, только запах Фальконе. Между отцом-омегой и его сыном пока сохранялась связь. Алан убрал испачканный подгузник в сторону. Верхней тонкой пелёнкой вытер малышу ягодицы. Было неудобно и страшно — ножки малыша такие тонкие, хрупкие. Пока Алан возился с детской попкой, его лицо обдало горячей струёй. Вытираясь, он подумал, что этот малыш — единственный в мире, кто осмелился проделать такое с ним. Причём безнаказанно. Наверное, новорожденного следовало покормить. Алан догадывался, что ни Виктор, ни доктор Глей не прикладывали его к груди омеги. Стало быть, ребёнок с рождения ничего не ел. Алан нашёл Ричарда спящим в кровати. Рядом тихо сопела безымянная малышка. Ричард долго тёр глаза и недоуменно пялился на свёрток в руках своего мужа. Ему не верилось, что беременность Фальконе могла закончиться рождением живого ребёнка. — У тебя есть, чем его покормить? — спросил Алан. У Ричарда была еда, но для более взрослого ребёнка. Такому крохе нужна кормилица. Лучше кормящий омега. Ричард заметался по спальне, хватая на ходу одежду и натягивая на себя. Паралельно он поднял на ноги слуг и начал давать им разные указания: где взять и куда поставить детскую кроватку, где купить детское приданое и чем занять оставшуюся без внимания безымянную девочку. В кое-как застёгнутой рубашке и криво накинутом пиджаке Ричард выскочил в гостиную, чтобы написать несколько писем. Он искал кормилицу или кормильца-омегу. От омег, конечно, мало толку, они почти не молочные, но на первых порах очень полезные. Посреди гостиной стоял букет. Роскошный. Из алых роз. Алый цвет считался подходящим для маленьких альф, как розовый для девочек, голубой для мальчиков -бет и синий для омег. Алан вынул из букета поздравительную карточку. Мате Азнаур. Чёртов горец. Уже знает о малыше. Значит, следит. Пустил по следу своих ищеек. Алан выглянул в окно. Подозрительных людей на улице не увидел, только прибывшую машину с крытым верхом. Таких в Силенезии немного: у правителя, у самого Алана, две у международных судей и около десятка у людей Альянса. Из салона вытекли две полные женщины и один омега. Никто из них не тянул на счастливого обладателя дорогого авто. Слишком простовата их одежда: поношенная, ещё довоенная, возможно, взятая взаймы, но однозначно лучшая, из того, что они могли себе позволить. Женщины были розовощекие. Омега казался сытым, что в настоящее время редкость. Алан догадался: всё трое претенденты на роль кормилицы или кормильца. Троица остановилась у входа и неуверенно топталась перед богатой дверью особняка. Алан прижался лбом к стеклу и с любопытством наблюдал за происходящим. После недолгих колебаний омега нажал на рычаг звонка. Всё-таки он был мужчиной. Дверь отворились. Оостей пригласили в хозяйский кабинет. Не нужно обладать каким-то большим умом, чтобы догадаться — о питании сына Алана позаботился Мате. На запросы Ричарда так быстро никто бы не успел откликнуться. Женщины были местные, деревенские — Ольга и Ванда. Кормящий омега говорил с иностранным акцентом. Он гордо носил имя Юджин. Алан принял на работу их всех, принимая тот факт, что все трое — потенциальные шпионы Мате. Что ж, теперь у Алана перед ним нет никаких секретов. Кандидатуру омеги можно было отклонить. У него, как и у остальных омег неудобный сосок, а молока катастрофически мало. Но омежье молоко полезное для чистокровных. Так говорил Глей. Кормилиц Алан решил оставить две, чтобы молока его сыну всегда хватало и на случай, если одна заболеет. Алан вспомнил картину, которую его отец выкрал из одной завоёванной им страны. На ней изображена кормилица пришедшая в свою лачугу навестить родного ребёнка. По всем признакам, малыш был болен и это их последняя встреча. Позади кормилицы изображена няня с молочным ребёнком женщины: розовощеким и толстым. Контраст между детьми огромный. Во все времена в бедных семьях умирают дети. Дело житейское. Особого сочувствия к таким детям в обществе нет. Но та картина отдавала какой-то жуткой реалистичной безысходностью. Страшная картина. Дети, чьи родители стали кормильцами, обычно обречены. Алан не хотел, чтобы его сын стал виновником чьей-то гибели. Он велел приготовить комнаты бывших своих жён для кормильцев и их детей. Единственное условие — чужие дети не должны беспокоить хозяина и его семью. Такой поступок мог навредить Алану, охарактеризовать его как слабого сентиментального правителя. Только кто посмеет давать ему характеристики? После завтрака Алан собрался в парламент. Его сын как раз неуклюже пытался слизывать молоко с соска Юджина. Процесс приносил обоим неудобство. У Алана сильно болела голова. Не удивительно, он не спал вторые сутки, не считая тех коротких периодов полусна в коридоре борделя. Он отключался в промежутках между схватками Фальконе, когда тот вёл себя более-менее тихо. Этот надрывный омежий крик до сих пор стоял у него в ушах. И, кажется, он будет с Аланом до конца. Как человек может такое вынести и не сойти с ума? В куче грязных пелёнок сына, Алан нашёл свёрток с порошками и какую-то пряность нанизанную на нитку. Порошки предназначались Алану от мигрени. На них рукой Виктора была написана дозировка. А пряность, наверное, должна служить новорожденному амулетом. Алан выпил один порошок и повесил амулет на детскую кроватку. В тот день решали судьбу Гастхольда. В который уже раз. Алан видел, международные судьи в замешательстве. В мире никогда не судили правителей. Тихонько лишали жизни — да, но никогда не судили. Применить высшую меру никто не решался, хоть Гастхольд вполне заслуживал и на худшее, на самое ужасное, что можно придумать. Но убийство правителя огромной страны могло вызвать волнение в правительственных кругах, у Гастхольда оставалось ещё немало сторонников. Шаткий мир может быть нарушен. Алан удивился себе сам, когда лично подписал указ о вынужденной ссылке отца. Не о казни, не о тюремном заключении, а именно о ссылке (!). У Гастхольда имелось много имущества в Силенезии и за её пределами. Алан даже не подозревал о масштабах его богатства. Не удивительно, этот человек ограбил полмира! Среди домов, кораблей и целых селений правитель имел несколько уютных островов в самых живописных местах планеты. Альянс оставил за Гастхольдом право выбора места ссылки на одном из них. Также Альянс вынудил Алана обеспечить содержание и охрану бывшего правителя. В качестве компенсации за неудобства, Алану было позволено распоряжаться всем силенизийским имуществом отца по своему усмотрению. Алан и на это дал своё согласие. Порошок, предложенный Виктором, лишь немного облегчил головную боль. Мате хорошо понимал физическое состояние Алана и выдавливал из него нужное решение. Алан не слишком противился мягкому приговору, Гастхольд всё же был ему отцом. Единственное, чего он не хотел допустить — это повторения войны. Его отец не должен больше никому навредить. Никому. Мате деловито главенствовал на заседании. Однозначно, безродный уроженец мрачных гор станет главным кукловодом в этой истории. Далеко пойдёт: дерзкий, наглый. Алану не слишком нравилась идея быть чужой марионеткой. Возможно, он бы позволил себя казнить, но тогда судьба его крошечного сына станет печальной. Маленькое существо, которое едва походило на человека, которое легко помещалось в ладони Алана, делало его на удивление сговорчивым и приятным в диалоге человеком. О Фальконе Алан пытался сейчас не думать. Иначе сердце разорвётся не куски. Наверное, сейчас мальчишка борется за свою жизнь. А может, уже проиграл… Ужинал Алан с отцом. Не у отца, теперь он главенствовал во дворце. Бывший правитель не мог скрыть своё волнение. Его побелевшие пальцы нервно сжимали столовые приборы. — Как вы его назовёте? — наконец выдавил из себя Гастхольд. Слухи о рождении наследника уже дошли до дворца. — Аскольд, — не задумываясь ответил Алан. — Домашнее имя — Лука. — Некрасивое имя. Попахивает древней Одиссеей, — заметил Гастхольд. — Его отец — одиссеец! — резко оборвал отца Алан. — Познакомьте нас, перед тем… как… — Гастхольд замолчал. Он ещё не знал, какой приговор вынесли ему. Заключение, ссылку или казнь? Алан кивнул. Его отец не пытался снискать расположение через ребёнка. Он действительно хотел увидеть внука. Гастхольд не был хорошим отцом, не был и плохим. Мерзкий человек оказался вполне приличным отцом, если взять во внимание тот факт, что у него были поводы сомневаться в своём отцовстве. — Я познакомлю вас с сыном перед тем, как вы покинете навсегда Силенезию, — огласил Алан отцу решение суда. — В вашей собственности останется всё имущество за пределами Силенезии и то, что вы захотите с собой вывезти. Кроме важных документов и книг. Только… — Алан опустил глаза, — только зачем вам мой сын? У вас и так много внуков. — Не знаю, — признался Гастхольд. — Детей у меня было много. Внуков ещё больше. Достойный только ты. Наверное, во мне течёт дурная кровь, и я могу производить на свет только уродов. — Жаль, что вы не показывали своих чувств. Всегда чувствовал себя изгоем в вашей семье, сэр, — отрезал Алан. Слово «сэр» из уст сына резануло Гастхольда, словно звонкая пощёчина. Это напомнило, что он больше не Ваше Величество. — Сэр-р-р… — грустно проговорил Гастхольд, привыкая. — А как же вас тогда величать? — Тоже «сэр». По новому проекту — Силенезия из империи станет президентской республикой. Страны, которые вы завоевали, обретут независимость. То, что Гастхольд многие годы стягивал воедино, теперь валилось на глазах. Его лицо побагровело, а потом стало бледным. Алану показалось, что бывшего правителя хватит новый удар. Когда уже этот день закончится? Он устало потёр глаза. Голова болела неистово. Алан кивнул камердинеру, чтобы тот позаботился об отце. На этом закончил ужин. Перед тем, как покинуть трапезную, велел прислать ему в спальню врача. Хотелось, чтобы к нему пришёл Глей. Но это было невозможно. Половину той ночи Алан провёл под седацией. Его прооперировали в соседней с его спальней комнате. Незнакомый врач с командой сопоставляли начавшие уже неправильно срастаться кости на руке. Посреди ночи начал приходить в себя. Первое, что почувствовал — боль. Отключился от большой дозы опия. Сон облегчения не принёс, только загнал боль в укромные уголки сознания. Ближе к обеду Алан уже присутствовал в Парламенте. С трудом улавливал суть происходящего. Сегодня ему предстояло выступать и частично брать на себя роль главенствующего лица. Что сейчас происходит с омегой и сыном, Алан не знал. Послал посыльных с запиской в бордель и к себе домой. В них только два слова: «Как вы?». Во время перерывов Алан искал место, где можно уединиться. Хотелось, чтобы никто не тревожил. На одной из лестниц столкнулся с Виктором. Его высокая фигура в плаще выглядела зловеще… С каких это пор омегам позволено шастасть правительственным кварталом без сопровождения? Видел бы это его отец. Всё таки мир окончательно рехнулся! — Здесь не место омегам, Виктор, — грозно оскалился Алан. — Если вы меня не разоблачите, Светлейший, никто не догадается, что я омега. Пока не разденут, — на последней фразе Виктор издал ехидный смешок. — Я не поступлю с тобой дурно, Виктор! Но предупреждаю, не лезь на рожон! Я не всегда смогу помочь. Не хочу видеть, как тебя пытают. Алан потянул Виктора в небольшой зал и усадил на диване напротив себя. — Фальконе жив? — первое что спросил Алан. Виктор осторожно пожал плечами. — Говори же, — нетерпеливо приказал Алан. — Он потерял много крови, и теперь, её нужно пополнить. Доктор Глей хочет пойти на то, чтобы перелить ему кровь другого человека. Теперь это уже не так опасно, как десять лет тому назад. Ваше согласие не нужно, Светлейший. Фальконе принадлежит борделю. А хозяин борделя теперь — я! — Вам ещё что-то надо? Препараты кальция, магнезии? — сдавленно улыбнулся Алан. — Да, Глей составил список… — неуверенно ответил Виктор. — Что-то ещё? — Хочу сказать, что Фальконе выздоровеет. Его тело оказалось выносливее, чем ранее предполагалось. Но он испытывает другого рода боль. Знаете, как ваши солдаты, которые лишились конечностей. Это называется фантомная боль. — И какой орган ампутирован у Фальконе? — зло спросил Алан. — Он лишился ребёнка. Теперь ему постоянно слышится его крик. Его молоко окаменело в груди. — В чём проблема? — ещё больше разозлился Алан. — Я могу поселить мальчишку вместе с сыном, если он не побрезгует жить под одной крышей с моим законным мужем! — Я буду против! — возразил Виктор. — Глей тоже не поддержит. Мнение самого омеги сейчас второстепенное. — И всё же, мнение Фальконе имеет вес, — отрезал Алан. — Вы заблуждаетесь, Светлейший, — уже молил Виктор. — Фальконе не может ничего решать. Им сейчас руководят инстинкты. Эти инстинкты неправильные. Мальчишка ещё не созрел. Родительство убьёт его. Он опасен для своего ребёнка, так как не может подавить в себе ненависть. Ему нельзя видеться с малышом. Вы должны сделать всё, чтобы они не встретились друг с другом. Сейчас ему трудно. Когда окончательно перегорит молоко — станет легче. — Вы хотите, чтобы я лично разлучил отца с сыном и последствия своего поступка взял на себя? Так, Виктор? — вспылил Алан. — Именно так, — Виктор откинулся на спинку дивана. — Многие омеги пережили то, что Фальконе. Ничего, живут! Живут! Только как живут? Зачем живут? Что-то Алан не видел счастливых омег. Виктор тоже не излучает радость. Пустая оболочка самого себя. Сильная личность, но глубоко несчастная. Алан пристально посмотрел на Виктора. Что же ему пришлось пережить, раз так тонко чувствует Фальконе? — Рад ли ты, Виктор, тому что жив? — тихо спросил Алан. — Могу ли я предложить Фальконе такую жизнь? Виктор молчал… Правильного ответа у него не было.

***

Прошло две недели после разговора Алана с Виктором. За окном валил пушистый снег. Слуги Гастхольда паковали чемоданы. Алан уже назначал своих людей на высшие военные и полицейские должности. Некоторые сложили присягу. Присягнул Алану на верность и обер-камергер Вернер. Алан посчитал целесообразным оставить на должности бывшего слугу своего отца. Его знания и опыт имели ценность. Дворцовыми коридорами раздавалось эхо. Этим роскошные дворцы напоминали крестьянские избы, рыбацкие хижины и семейный особняк Алана. Стоило кому-нибудь из домочадцев начать собираться в дальнюю дорогу, как недовольный домашний дух вылезал из своего укрытия и наполнял жилище тёмной, гулкой тоской. В бывшем кабинете отца, а теперь личном Алана тихо играл огонь в камине. Алан прикрыл плотно дверь, чтобы тоска не протиснулась сквозь неё и не заползла в его душу. Но было поздно. Тяжёлый бесплотный дух оказался проворнее. Алан сел за стол и положил на него тисненый лист с гербовой печатью. Сжал пальцами эбонитовое основание авторучки. Эта ручка имела современный резервуар для чернил и старинное золотое перо. Гибрид технического прогресса и уходящей цивилизации. Красивым каллиграфическим почерком Алан вывел первое слово: «Тайно!». Обращение адресовалось обер-камергеру и имело личный характер. Алан запрашивал всю информацию на бордельного омегу Виктора Заморского, недавно вступившего в должность бандера. Конечно, эти имя и фамилию омега получил не от своих родителей. Алану известно, что бордельные омеги живут под псевдонимами. Только Виктор Заморский не обычный омега. Не бывает бордельных шлюх с такой гордой осанкой и аристократичными манерами. Такому не учат в борделях, а прививают с рождения. У Алана было подозрение, что Виктор бежавший. Возможно украшал гарем какого-нибудь вельможи, а может принадлежал одному из правителей. Почему принадлежал? Если бежавший, значит и сейчас принадлежит. Если это так, то какой же гордый этот Виктор! Предпочёл быть шлюхой, лишь бы не подстилкой вельможи. Алан подождал, пока подсохнет чернило и запечатал письмо. Передал лакею. Долго смотрел в окно на танцующий снег в свете фонарей. Не простых фонарей — электрических. Цивилизация наступала неотвратимо! Алан пообещал отцу провести эту ночь с ним в спальне. Странное желание, но понятное. В эту ночь они снова будут отцом и сыном, как в далёком детстве, когда Алан мог спокойно прийти среди ночи и обнять грозного правителя. Весь мир, даже собственные подданные видели Гастхольда убийцей и зверем. Таковым он и являлся, но было ещё что-то, хорошо скрываемое тяжёлой дубовой дверью.