На перекрестке цивилизаций

Алан проснулся ещё затемно. Гастхольд уже не спал. Он стоял у окна и был одет лишь частично: поверх его повседневной рубашки был накинут тяжёлый шелковый халат. Бывший правитель нервничал. Даже такие мрази, как он, имеют чувства. — Почему они не едут? Уже скоро семь… — спросил Гастхольд, когда понял, что Алан не спит. — Ещё далеко до семи, — возразил Алан, определив время по мрачной освещенности комнаты и все ещё мерцающим фонарям за окнами. — Не волнуйтесь, Ричард очень ответственный. Не опаздывает… По каким-то своим личным причинам Гастхольд очень сильно хотел увидеть внука. Боялся не успеть до отъезда. Алан же тянул с их встречей. Не желал, чтобы кровавые руки диктатора касались его невинного сына. Но, наверное, такова судьба всех влиятельных — быть испачканными с рождения, если не с момента зачатия. Ближе к назначенному времени перекрыли дороги, началась суета во дворце. Гастхольд облегчённо вздохнул, услышав долгожданный звук мотора и топот лошадей. — Нужно больше машин сопровождения, –заявил он. — Небезопасно ездить вот так по городу. — Альянсу моя смерть невыгодна, — грубо ответил Алан. — Вот пусть и заботится о моей безопасности. — Я бы не был так самонадеян. Эти люди дикари. Все до единого. Видели этого Мате? Даже не хочу знать какая должность у этого дворняги. Как он вам? Алану не пришлось говорить, что он думает о Мате. Вниманием его отца завладел Ричард. Окружённый охраной, красивый и статный он шагал ко дворцу. У него на руках были дети: по одному ребенку в каждой. Ричард не был аристократом, не принадлежал он даже к классу буржуазии и его манеры не были совершенными. Но было в нём что-то особенное, неуловимое. Чувство собственного достоинства. Именно на эту черту в своё время обратил внимание Алан. Ричарду шла роскошь. Он родился для неё. Об этом Алан мог заявить уверенно. Не все рождены для роскоши, взять хотя бы того же Мате. Длинноносый горец шлифовал свои манеры, совершенствовал тело, но собственную суть не мог изменить. Его костюмы были сшиты по последней моде, в самых лучших мастерских мира, но сидели на нём нелепо. Мерзость духа невозможно спрятать за приличным костюмом. Как жаль, что мало кто замечает такие вещи. Гастхольд недолюбливал Ричарда. Причиной нелюбви в меньшей степени было его низкое происхождение, в большой — свободомыслие. Такого Гастхольд не прощал. Он намеренно поставил нового возлюбленного сына в обстоятельства, когда у того не оставалось другого выбора, как зарабатывать своим телом на жизнь. Думал, Алан не потерпит такое неуважение: покалечит, вышвырнет изменника вон! Тот довоенный Алан так бы и поступил. Но война что-то сломала в его сыне, сделала человечнее, тогда как других, наоборот, ожесточила. Гастхольд принял из рук Ричарда свёрток поменьше и сразу почувствовал родной запах. Там внутри был его внук. Именно таким он запомнил новорожденного Алана: тихим, мирно посапывающим. Такая знакомая шелковистость белых волос! На Гастхольда нахлынули знакомые чувства, те что он испытал почти двадцать семь лет назад, когда впервые взял на руки маленького Алана. Алан смотрел на отца растерянно и почему-то просил прощения, что не смог зачать по-настоящему красивого малыша. Гастхольд удивлённо повёл плечом. Почему такой прелестный малыш не нравится его сыну? Мелкий и хилый? Так все альфы рождаются мелкими, а потом вырастают и крепнут. Алан ещё мельче был, к тому же весь сморщенный. Ресничек нет? Как это нет? Прелестные светло-коричневые реснички. А вот глаза у малыша от отца-омеги — синие холодные льдинки. Этой красивой особенностью Ансельские, как главные поставщики омег, наградили почти все правящие дома мира. Такие безупречно-синие глаза высоко ценились на рынке женихов омег. Иногда, непомерно высоко. Синеглазый мальчишка из газеты — Гийом Вильгельм Ансельский был самым дорогим товаром в мире. Не каждому по карману. Ещё меньше — кому по статусу. Но Гастхольд предлагал взамен свой, не менее ценный товар. Лучший… Его Алан по линии омеги мог похвастаться происхождением от очень славного рода. Неважно, что оставалась возможность его зачатия от неизвестного бесславного альфы-бродяги… Так даже лучше. Гастхольд был уверен: в его собственных жилах есть примесь подлой крови. — Вам не нравится Лука, Светлейший? — спросил Гастхольд. — Я могу забрать его себе. Он скрасит моё одиночество, и у меня ещё есть время поставить его на ноги… Алан затрясся. Да что этот чёрт о себе возомнил? Нравится, не нравится, это его малыш! Пусть все идут в задницу со своими красавчиками. Его сын будет умным и выносливым! Алан попытался вырвать ребёнка из рук Гастхольда, но в последний момент сдержался. Только теперь, при более близком рассмотрении, он заметил, как сильно изменился малыш за то время, что его не видел. Это уже не был страшненький тролль, а скорее милый эльф… Гастхольд провёл с внуком половину дня. Собственноручно кормил его и менял пелёнки. Алан был рад, что отложил их свидание на последний момент. Иначе этой невыносимой нежности не было бы конца. После обеда Гастхольд засобирался в путь. Его корабль уже давно был готов к отплытию. Алан вышел с ним во двор, чтобы проводить к машине. Отец был одет в модное пальто с меховой оторочкой и выглядел вполне моложаво. Чёртов убийца оказался живуч! Бывший правитель похлопал сына по спине и попытался обнять. Алан попятился. — Славный у нас получился малыш, — неожиданно молвил Гастхольд. — А ведь его отец, Гийом Ансельский был обещан вам ещё до своего рождения. Я отдал Эдварду часть своего влияния в Межгорье с прекрасным судоходным бизнесом. А этот чёртов одиссеец начал юлить. Он хотел перепродать своего сопливого щенка другому правителю, совсем старику. Тот пообещал больше! Но, видно, судьбу не обманешь. Аскольду было суждено появиться на свет… Алан испытал ужас от этой новости. Его словно оглушили. У него, оказывается, был суженный, его вторая половина. И это из-за Гийома, и в меньшей степени из-за него, Алана, его мстительный отец переколотил весь мир. Столько смертей из-за несдержанного обещания. Конечно, предательство Эдварда не было основной причиной войны, но было её спусковым механизмом. Алан пообещал себе, что как-нибудь примет эту действительность, не потому что может, а потому, что должен. Потому что выбора другого нет. Но как быть с Фальконе? Мальчишка этого не переживёт! Алан обязан сделать всё, чтобы правда никогда не стала известной. Даже если для этого придётся уничтожить некоторые свои архивы и приказать тайно сжечь семейный архив Ансельских. Алан понимал, что своим поступком уничтожит прошлое некогда влиятельной семьи, но также знал, что никогда не пожалеет о своём решении. При всём уважении к народу Одиссеи, он не испытывал светлых чувств к Ансельским. Народ одиссейцы хороший, его нынешние правители — фуфло. Эдвард Ансельский посмел цинично сообщить в прессе об отмене своего родительства по отношению к Гийому Вильгельму. Больше Фальконе не относится к влиятельным. Только кровь влиятельных никуда делась, и породу так просто не отменить.

После отьезда Гастхольда всё утихомирилось. Во дворце стало тихо и спокойно. Прибывшие слуги и кормильцы рассосались по своим углам. Алан остался с Ричардом наедине. Он позволил себе расслабиться и обнять единственного близкого человека, который не предал его в тяжёлые моменты, который сохранил верность даже в ущерб себе. — Тебе понравилось во дворце, да Ричард? Об этом ты мечтал? Ричард молча кивнул. Об этом он не мечтал, но заслужил эту роскошь.

***

Алан не имел политических амбиций. Каждый день власти был для него не честью, а унижением — обязанностью присматривать за тупым человеческим стадом, которое умело лишь рвать и уничтожать. Он знал: стоит только показать им цель, и они пойдут на чужой народ с остервенением, но научить их созидать было невозможно. Ему отмерили пять лет этой повинности. После — свобода, если найдётся тот, кто согласится взвалить ярмо престола на свои плечи. Альянс был уверен: пяти лет достаточно, чтобы направить жизнь в Силенезии в правильное русло. Дикари, которые мечтают уничтожить мир, должны через пять лет превратиться в цивилизованных граждан? Каким образом? Алан не знал и знать не хотел. Его учили простому правилу: не доверяй тем, кто однажды предал, — какими бы мягкими ни были их речи потом. Люди не меняются. Но, вероятно, Альянсу виднее. В одном он не сомневался: принимать решения в одиночку ему не позволят. Конечно, он имел право отвергнуть мнение Альянса, если сочтёт его опасным или вредным. Но это был тонкий люфт, не свобода. Пять лет. Всего лишь пять лет! Срок, который казался наказанием. Наказанием за то, что он родился сыном Гастхольда.

***

Дважды в день Алан проезжал мимо старинного особняка в стиле позднего барокко. Водитель привычно сбавлял скорость. Это величественное здание уже два столетия принадлежало правительственной семье, а теперь — лично Алану. Раньше здесь жил его старший брат с семьёй, но Альянс запретил всем детям и внукам Гастхольда (кроме Алана, разумеется) появляться в Силенезии, а также в Одиссее. В результате невероятное количество недвижимости и земельных угодий осталось без хозяев. Вся эта роскошь Альянсу была неинтересна: её нельзя было погрузить на корабль, как картину или автомобиль, она требовала ухода и вложений. Так Алан стал обладателем самой дорогой недвижимости в Силенезии. В том роскошном, громадном особняке — четыре этажа, плюс подвал и чердак — жил всего один человек. Но какой! Самый дорогой для Алана. Его охраняли не хуже президентской семьи, а прислуживали ему лишь самые опытные и преданные слуги. По вечерам Алан подолгу вглядывался в три мягко освещённых окна по центру фасада, а по утрам, если погода позволяла, мог наблюдать во дворе его худую фигуру, закутанную в меха. Фальконе… Ему предлагали выбрать любое имя, ведь родной отец отказал даже в этом. Но он сохранил то, что подарил ему Алан. На имя, данное при рождении, он больше не отзывался. Беременность и роды дались Фальконе тяжело, но он выжил. Каждое утро на столе в кабинете Алана лежал отчёт о его состоянии. В рутинных записях почти никогда ничего не менялось. Алан велел докладывать ему о любых непредвиденных изменениях — в любое время суток, где бы он ни находился. Но изменений не было. Ни плохих, ни хороших. Жизнь Фальконе застыла. Он стал безразличным и равнодушным, словно фарфоровая кукла. Ему готовили еду из лучших продуктов, и он ел — потому что так нужно. Потому что в противном случае его будут упрашивать, мягко принуждать. С тем же равнодушием он пережёвывал бы варёный сапог или край пиджака. Алан во всём пытался угодить Фальконе. К зимнему солнцестоянию особняк украсили елями и гирляндами, но Фальконе словно не замечал этой ослепительной красоты. На домашней сцене выступали лучшие балетные труппы и певцы — ради одного зрителя. Но даже удивительные представления больше не трогали его. Большую часть дня Фальконе проводил у окна, и его взгляд оставался пустым. От хлопков петард и треска фейерверков он вздрагивал, будто снова слышал звуки войны. Алан распорядился перекрыть движение на прилегающих улицах: ни пешеходы, ни транспорт не должны были тревожить Фальконе. Даже президентский кортеж, проезжая мимо, снижал скорость до минимума. В январе, после праздников, Фальконе заинтересовался книгами. Сначала он ненадолго оставался в библиотеке в те дни, когда погода не способствовала прогулке. Затем начал читать. Сначала осторожно, потом взахлёб. Навёрстывал школьную программу, которую освоить помешала война… Алан через прислугу предложил Фальконе нанять учителей. Сам пока не решался обращаться напрямую. Фальконе вежливо отказался, сославшись на то, что пока не готов видеть рядом новых людей. Алан не настаивал. Он всегда шёл на уступки, даже когда Фальконе не просил, стараясь предугадывать его желания. Поэтому среди охраны и прислуги не осталось ни одного силенизийца. Позже Алан убрал и всех одиссейцев, справедливо полагая, что у мальчишки могли сохраниться неприятные воспоминания о бывшей родине. В феврале Фальконе погрузился в математику и физику. Он много писал в тетрадке, решал задачи. Слуги сразу поняли: мальчишка самостоятельно осваивает линейную и векторную алгебру, аналитическую геометрию. В физике его интересовали классическая механика и новомодная теория относительности. Алан решил, что как только Фальконе перестанет так болезненно реагировать на окружающий мир, обязательно пригласит для него лучших преподавателей из Нового Света. Он не боялся, что его обвинят в растрате государственных средств: каждый грош, вложенный в образование Фальконе, обязательно окупится. Силенезия задолжала его мальчишке. Задолжала она и всему миру. А пока Фальконе был болен и не хотел видеть людей. Грустил даже после дружеских визитов доктора Глея. Этот милый человек, напоминал ему то, что больше всего хотелось забыть. Алан позволил Глею проведывать своего пациента не чаще одного раза в две недели. Возможно, мальчишка обрадовался бы Виктору? Но Алан пока не давал разрешения на его визиты. Дело в том, что Виктор сейчас работал бандером — смотрителем в борделе. Не лучшее общество для мальчишки. Эту проблему можно было бы легко исправить, будь Алан точно знал, кто такой Виктор. Но Вернер не нашёл на него никакой информации. Виктор словно появился ниоткуда. Двадцать шесть лет назад его доставили в бордель. Тогда он был подростком, но уже имел значительные увечья. В Силенезии на каждого омегу в полиции имелось досье — стандартная практика. О семье Виктора, его родном городе, ни слова. Только то, что долго болел по прибытию. Обычно с больными омегами не церемонятся: хочешь жить — выкрутишься. Но Виктора лечили даже тогда, когда он отказывался от еды и, казалось, имел признаки настоящего безумия. Потерявших разум омег в Силенезии пристреливают. Виктор же странным образом избежал этой участи. Его даже пальцем не тронули, когда он словно впал в детство и начал мастерить куклы. Наоборот, когда кукол стало слишком много, ему разрешили продавать их. Ни у одного омеги в стране не было такого права – торговать. По городу поползли слухи: куклы Виктора обладают магическими качествами, и их покупает сам правитель! Суеверные силенезийцы скупали работы Виктора за нереально большие деньги. Свои прямые обязанности в борделе Виктор игнорировал. К тому же проявлял агрессию, когда его пытались принудить к сексу. В его досье содержались завуалированные намёки на причастность к гибели как минимум трёх любителей молодой омежатины — и ещё одного бандера. Разумеется, никто не ловил омегу за руку и не предъявлял доказательств, поэтому спроса с Виктора не было. Алан велел Вернеру настойчивее искать информацию на Виктора. Он знал, ему известно больше, чем он может обнародовать. Неожиданную подсказку подкинул Ричард: — Реабилитируйте тех, чьи личности были уничтожены… Милый-милый Ричард! Алан не знал, чтобы без него делал. — Среди уничтоженных есть твои родственники? — поинтересовался Алан. Он догадывался: старший брат, дядя… Ричард молчал. Даже вспоминать об уничтоженных было опасно. Плевать, что сменился правитель — законы остались прежними. Ричард боялся не только за себя, теперь у него была дочь. Пусть и неродная, но он уже привязался к ней. Алан хорошо знал про эту привязанность. Недавно он даже предложил Ричарду выбрать имя для дочери. Потом они вместе думали над ним. В итоге выбрали — Лидия. Так звать мать Ричарда… — Я внесу твоё предложение на следующем заседании парламента, — сообщил Алан. — Но хочу, чтобы ты начал вникать в государственные дела уже сейчас. У тебя достаточно высокий интеллект и совесть. В парламент я проведу тебя по своим квотам. Нехорошо такому молодому человеку прозябать в роли няньки. Сказать, что Ричард был удивлён, значит ничего не сказать. Он не ожидал такого предложения от деспотичного Алана. Ему показалось, будто влиятельного и строгого альфу подменили. Ричард подумал, что стоит высказать слова благодарности, как это принято у благородных, но так, чтобы они не прозвучали как лесть. Правильные слова никак не приходили в голову, вместо них с языка сорвалось нечто дикое: — Я… Я… Я от… От… Я отсосу! — наверное, Ричард хотел сказать «отблагодарю». Как теперь это забрать назад? Длительное отсутствие секса явно сказалось на рассудке, а к тому же Алан был… привлекательным. Немного властным в постели, но чертовски хорошим. Ричарду это нравилось. Алан пытался оставаться серьёзным. Это стоило ему больших трудов. Ричард же сделал всё, чтобы вывести его из равновесия. Алан так давно не смеялся — с самого начала войны. Как теперь удержаться? Он уткнулся лбом в обитую шёлком стену, а плечи нервно содрогались. Подавляя смех, стоя лицом к стене, Алан обратился к Ричарду: — Разумеется… отсосёшь. И это сделаешь прямо сейчас. Ричарда никогда не нужно было принуждать. Он не был жеманной девицей и уж точно не омегой. В его возрасте тело требовало своего. Он подошёл к Алану и стал на колени. К тому моменту лицо альфы вновь стало серьёзным, словно того короткого, почти истеричного приступа смеха и не было. Алан деловито направил Ричарду свой член, а уже через пару минут они полностью забыли о субординации, барахтаясь на мягком пушистом ковре. Алан перекинул Ричарда на себя и жёсткими пальцами стал раздвигать его вход, обильно смазывая собственной смазкой. Ричард вслушивался в свои ощущения и громко стонал. Во дворце такие стоны давно никого не удивляли… От идеально чистого ковра исходил запах свежего кофе и лёгкой лаванды. От Ричарда же не исходило ничего, кроме естественных запахов беты. Алан сначала трахал его нежно на боку, а потом поставил на колени и стал действовать уже без нежностей. Ричард орал. Его удовольствие находилось на тонкой грани с болью. Именно это привлекало Алана в сексе с мужчиной. Член в месте, где ему не положено быть, двигался рывками. Когда Алан входил до конца, то делал небольшую паузу, замирал и ждал, когда Ричард потребует ещё. И Ричард требовал. Нервно. Алан сделал свой самый сильный толчок и вжал Ричарда в себя, не давая тому ни пошевелиться, ни вздохнуть. Внутри себя Ричард чувствовал резкую пульсацию и то, как вливается в него горячее семя. От тех толчков и тепла было необычайно приятно. Хотелось плакать. Телом прошла приятная судорога. Низ живота Ричарда был абсолютно обездвижен, намертво зажат альфой, и он невольно кончил на ковёр. Они лежали на полу, и каждый думал о своём. Возможно, Алан никогда не сможет дать Ричарду той любви, на которую тот заслуживает. Но сейчас им хорошо. Быть может, рано или поздно Ричард начнёт искать недостающую любовь в искрящихся залах дворца или путаных кабинетах салонов. Но пока они вместе, и Алан может дать Ричу больше чем любовь — понимание. Он понимал. — Обещай, что если полюбишь кого-то — я буду первым кто узнает… — потребовал Алан. — Это важно. Это в целях нашей безопасности. Любовь не всегда бывает взаимной, и не всегда мы любим хороших людей. Ричард попытался отгородиться от навязчивости мужа, он не хотел чтобы ему вот так лезли в душу. Но Алан читал его мысли. Они прижались друг к другу, будто искали защиты в этих объятиях. Защиты от своих же действий, в том числе. Защиты там не было.

***

Пятничным вечером, перед традиционным приёмом, Ричард завёл патефон и прильнул к зеркалу. Музыка поднимала настроение. Он танцевал фокстрот — так, словно не было войны, голода, боли… Ричард уже почти не страдал. По крайней мере, не так, как Фальконе. Просто потому, что с самого начала оказался в лучшем положении. На его глазах не рушились дома, он не видел, во что превращаются тела после обстрела, его самый близкий человек не погиб насильственной смертью. От него не отказались родители — и они были живы, здоровы. Алан застыл в углу комнаты и любовался мужественными плечами Ричарда под тонкой рубашкой. Его тело двигалось легко и весело. И Алан улыбнулся. Не тем безумным, истеричным смехом, что вырвался из него недавно, а настоящей улыбкой. Способность улыбаться искренне вернулась к нему. Какой же красивый Ричард. Он мог затмить любого аристократа — и внешностью, и пластикой тела. Нужно лишь чуть-чуть поработать с манерами. Но и без них Ричард был очень хорош. Он пользовался успехом у альф и бет: с ним флиртовали, заигрывали, им восхищались. В этом была только малая заслуга Алана — Ричард сам по себе представлял интерес. В толпе его поклонников особенно выделялся Мате. Яркая, приметная фигура. Алан знал: горец не способен на светлые чувства ни к кому, кроме самого себя. Но понимал ли это Ричард? Знал ли он то, что знает Алан? — Если я попрошу тебя игнорировать знаки внимания от Мате, это будет излишним? — спросил Алан. — Да, лишним, — улыбнулся Ричард, подбирая к рубашке запонки. Алан подал ему подходящие, самые дорогие, с бриллиантами. Роскоши много не бывает. — Он только кажется порядочным, — продолжил Алан. — Его нутро чернее, чем у моего отца. Тот хотя бы не вышел из дерьма. — Что вы имеете против низов общества? — улыбнулся Ричард и быстро поцеловал Алана в шею. — Напомню, я сам не из влиятельных. — Ты рождён от порядочных людей. Мате же потомок разбойников и убийц. Будь с ним осторожен! Ричард обнял своего мужа. Неужели тот такого плохого мнения о нём? Он и вправду думает, что у него с Мате может быть связь? Нет, Ричард не способен на такую мерзость. — Обещаю, если я кого-то полюблю, вы узнаете об этом первым, — улыбнулся во весь рот Ричард. Он знал: между его мужем и Мате назревает конфликт — плотный, тёмный, отвратительный, как нарыв, готовый вот-вот лопнуть. Всё дело было в законопроекте, который Ричард внёс на рассмотрение парламента. Лично против него Мате ничего не имел. Он считал, что за ниточки дёргает Алан, а муж лишь озвучивает чужую волю. На всякий случай Мате попросил Ричарда отозвать закон — и получил отказ. Мате выступал против реабилитации уничтоженных имён. Для него это было личное. Среди уничтоженных оказалось слишком много омег. А безродный, с мутной, нечистой кровью, Мате ненавидел их лютой ненавистью. Он завидовал чужой чистоте рода. Парламент одобрил закон Ричарда и проголосовал за него. Ни один из влиятельных не увидел ничего дурного в том, чтобы вернуть имена уничтоженным. Тем более что все они давно мертвы. Большинство — омеги, безобидные и невинные. В отместку за этот закон Мате стал откровенно приставать к Ричарду. Нагло, демонстративно, прямо на глазах у Алана. Его целью было не столько добиться расположения беты, сколько выставить Алана рогоносцем. Такой удар заметно подорвал бы его авторитет — и как правителя, и как альфы, в глазах подданных и в кругу влиятельных. Интриги не принесли Мате желаемого результата, и уже в марте Алан держал в руках пухлую папку с гербовой печатью и размашистой подписью Вернера. В ней была собрана вся известная информация о Викторе. Когда-то за стенами борделя у него существовала другая жизнь. Многотомную историю омеги бережно сохранил Гастхольд в своей личной библиотеке. Такой чести не был удостоен больше ни один из приговорённых.