На перекрестке цивилизаций

Пухлая папка долго лежала забытой на столе. Алан всё не решался открыть её. Он знал: то, что окажется внутри, разделит его жизнь на «до» и «после». Но время шло, и государственные заботы оттеснили папку в сторону. Молодой, неопытный правитель оставался почти без союзников и тонул в бесконечной череде мелких и крупных проблем. На этом фоне он не сразу заметил, что Фальконе слабеет. Сначала в отчёте мелькнула безобидная строка: «Отказался от завтрака». На следующий день появилась ещё одна: «Сослался на тошноту…». Алан отмахнулся: весной у омег такое случается. К тому же и сам он чувствовал недомогание и страшную усталость. Но в этих коротких записях уже слышался глухой, тревожный звон. Алан пока не прислушивался. Его отвлекали дети: у Лидии резались первые зубы, а маленький Лука много плакал по ночам. Алан всё глубже погружался в работу. Проблем в стране хватало, но больше всего бросался в глаза жуткий дисбаланс населения. Женщины всех возрастов составляли самую многочисленную категорию — логично: омег уничтожил Гастхольд, остальных мужчин забрала война. Следующей по численности была категория пожилых бет и инвалидов мужского пола. Эти люди уже не могли работать, и мало кто из них имел шансы оставить потомство. Далее шла небольшая прослойка альф — почти все старше сорока. Юных немного – их некому было рожать. Омеги оставались самой малочисленной группой. Документально зафиксировано всего 611 особей. Алан подозревал, что их немного больше: пережившие безумие Гастхольда могли скрывать свою сущность и прятаться в дальних деревнях. Ещё были дети, пока не включённые в общую статистику. Во время голода эта категория была наиболее уязвима. Уже известны случаи, когда родители поедали собственных детей. Раньше каннибализм встречался среди беглых каторжников, без родственных связей с жертвами. Теперь же ситуация стала куда опаснее. Алан отдал приказ: не позволять силенизийцам покидать свои деревни и селения. Каждый должен пережидать голод на месте, не стремясь в большие города или столицу, где с продуктами было лучше. Это станет искуплением за горе, которое они принесли другим народам, а также научит силенизийцев добывать свой хлеб, а не отнимать его у других. При всей нелюбви к своему народу Алан не злорадствовал. Он уже дал присягу и не собирался ей изменять. Не имея возможности прокормить всех, он обеспечивал выживание тех районов, где поддержка агрессии Гастхольда была минимальной. Недостаток мужчин предполагалось восполнить неприхотливыми катбейцами. Да, население Силенезии резко изменит внешность, появятся гибриды — темноволосые, с раскосыми глазами. Но это к лучшему: только в таком виде силенизийцев примут в мире. Агрессивное население нужно постепенно заменять. Тем сообществам, которые прятали омег и сохранили им жизнь, Алан велел помогать с продуктами. В условиях голода это поможет выжить. Все омеги, пережившие омегоцид, получат свободу и денежное содержание. Убийство омеги вновь должно стать наказуемым. Алан надеялся на будущее потомство от этих омег — они пополнят ряды новых влиятельных на равных с альфами. Покусывая кончик ручки, Алан писал новый указ: «О признании омег привилегированной прослойкой населения». Он задумался над словом «привилегированной». Нет, привилегий не будет! Алан вывел рядом слово «уровнять» и заменил «привилегированный класс» на «редкий исчезающий класс». Альянс в лице Мате, конечно, будет недоволен — скандала не избежать. Алан поставил жирную точку. Стеклянный баллон чернильной ручки лопнул от натиска, на бумаге образовалась густая клякса. Маленькие капли чернил брызнули на давно забытую пухлую папку. Алан осторожно коснулся шершавой поверхности и потянул шёлковый шнурок. Осталось совсем немного — заглянуть внутрь. Алан подумал и поднялся со стула, стряхивая с рук мнимую пыль. Позвал лакея и велел подготовить машину — всего одну из президентского кортежа. Поездка не будет носить официальный характер. Это почти тайна, но не больше, чем обычный визит правителя в бордель. Алан поднёс к носу пухлую папку: от неё пахло сеном и вековой пылью библиотек. Дорога к борделю была плохо расчищена от тающего снега. Никто не рассчитывал встречать высоких гостей в таком гнусном месте. Само здание заметно преобразилось с момента последнего визита Алана: вся территория аккуратно ухожена, ни одного сугроба, ни одной лужи. Над входом несколько забавных вывесок, подсвеченных электричеством: «Кафе У Виктора», «Веселые зверюшки» — на последней нарисован заяц с длинными, фалосоподобными ушами. Сбоку, ближе к окну, как бы ни при чём, красовалась вывеска-указатель о возможности обмена валюты. Виктор не брезговал самым грязным видом заработка. Обмен валюты в стране-мародере признан незаконным. На двери висела выцветшая картонка с надписью «БОРДЕЛЬ». Прайс: — Ночь с омегой (полтора часа) — 1000 целковых — Минуэт — 8 минут — 300 ц.; свыше 8 минут — доплата 200 ц. за каждую минуту — Обоюдное удовольствие 69 — 500 ц. — Выпороть клиента кнутом — бесценно. Список услуг был довольно длинный. Чем ниже опускался взгляд, тем более непристойными и абсурдными становились позиции. Алан сдержанно морщился: почти всё это казалось издевательством над здравым смыслом. В самом низу, рукой Виктора, красовалась надпись: «Поцелуй меня в мой костлявый зад. Поешь дерьма» — и подпись. Этот бордель явно не был клиентоориентированным. Взять хотя бы цены: за триста целковых в Силенезии можно было купить хорошего жеребца, а за тысячу — даже самые благочестивые жители страны забудут о своей благодетели. Алан засомневался, что теперь здешние омеги выполняют свои прямые обязанности. С момента, когда Виктор взял на себя управление борделем, шлюхи стали целомудренны и чисты — почти как набожные святоши отшельники. А может ещё чище, ведь давно ходили слухи, что последние были склонны к разврату. Внутри борделя пахло экзотическими благовониями. Повсюду лежали ковры, стены были украшены тканями, на окнах висели красные атласные занавески. Бордель заметно преобразился: его роскошь казалась искусственной, внешней, ненастоящей. В зале не было ни одного клиента. Виктор восседал по центру в вульгарном бархатном кресле, зажав между пальцев длинный мундштук. Сигарета дымилась, источая пряный аромат. У его ног полулежал молодой почти голый омега и лениво перебирал струны арфы. За круглым столом другой, постарше, омега выводил каракули в тетради — явно учился писать. Увидев правителя, молодой омега перестал играть. Наступила неловкая тишина. Виктор вытянул шею и повернул голову в сторону, где только что звучала музыка. Его недовольный взгляд был испепеляющим. Кажется, он не давал прямого приказа о прекращении игры. Музыка вновь стала тихо струиться по помещению, теперь уже приглушённо. Авторитет Виктора в борделе был безусловным. Он затянулся папиросой и выпустил аккуратный бублик дыма, только после этого посмотрев на гостя. — Здравствуйте, мистер Президент, — поклонился Виктор. — Рад, что вы вспомнили обо мне. Решили расслабиться или предпочитаете развлечься? У меня выбор широк: омеги помоложе или постарше, с крупными членами или с миниатюрными… Есть и те, кто склонен к более извращённым удовольствиям. — Он говорил уверенно, как брокер на бирже. — А ещё новинка сезона — мальчики-музыканты. Немного неловко это озвучивать, но они умеют обращаться со своими инструментами не только музыкально. Хотите видеть их в эротическом белье или… с жезлом в заднице? — Довольно! — прервал Виктора Алан. — Зачем зря сотрясаешь воздух, если не хочешь продать свой товар? — Ему надоела трескотня омеги. Виктор явно хорошо натренировал язык — его невозможно переговорить. Алан уже понял: продажной любовью в этом борделе больше не торгуют. Здесь продают шоу, выпивку, валюту… что угодно, только не людей. Безусловно, если бы Алан захотел проститутку, ему бы её предоставили — нет услуг, которые не может получить президент. — Шлюхи мне неинтересны, — оскалился Алан по-альфьи, — я предпочитаю равных. Например, тебя! Услужливая улыбка сползла с лица Виктора. Что же его так смутило? Неужели он не хочет доставить удовольствие своему правителю? Что за странные принципы… Виктор встал и пристально посмотрел Алану в глаза. Алан ответил взглядом, слегка касаясь ладонью папки под мышкой и тихо постучав по ней. — Есть разговор, — низким, ровным тембром сказал Алан. Уголки рта Виктора заметно сползли вниз, придавая шрамированному лицу угрюмое выражение. Его мимика уже не могла выдать правильные эмоции — чтобы понять, что он думает, нужно было смотреть в глаза. Виктор отвернулся и сосредоточил всё внимание на омеге, старательно выводившем каракули. Он придрался к криво написанным буквам и отвесил ученику лёгкую оплеуху. На самом деле его мало волновала каллиграфия — это был способ выиграть время и собрать мысли. Жестом приказал музыканту замолчать и выставил всех лишних вон. — Здесь твоё прошлое, Виктор, — Алан положил папку на стол, за которым только что учился писать омега. — Хочешь что-то сказать, прежде чем я её открою? — Ты уже всё знаешь, — тихо ответил Виктор, садясь напротив. Он заметил в кармашке раскрытой папки уголок своего аттестата силенезийского образца. — Пока нет, — возразил Алан. — Я не готов это знать. Помоги мне. — Чем я могу тебе помочь? — Виктор потянулся к папке. Вспоминать прошлое было болезненно. Но ещё больнее будет Алану. Виктор перевернул содержимое папки лицом вниз. Теперь самые первые страницы его жизни оказались сверху. На самой вершине обратной стороной лежала фотография: на ней было написано: «Виктор Константин Амадей, сын Альфреда Амадея, четыре месяца. Крещение». В правящих семьях того времени было принято обмениваться личными фотографиями. У Гастхольда хранились целые чемоданы таких снимков — дети в строгих кринолинах и жакетах, семьи в парадной обстановке с дорогой мебелью и пышными шторами, важные события и торжества. Теперь всё это стало частью истории, напоминающей о прошлом величии и связях между домами. — Значит, Амадеи, — грустно констатировал Алан. Виктор поочерёдно переворачивал каждую карточку и вручал их Алану: крестины, первое причастие, урок физики, прогулка верхом. Затем шла стопка вырезок из газет: «Наследник престола пошёл в школу», «Маленький Виктор Амадей помогает приюту животных», «Сын правителя жертвует свои игрушки детской больнице». Удивительно, но Виктору удалось оставить себе своё имя. В накладном кармашке внутри папки находилась переписка Гастхольда Великого с Альфредом Амадеем. Алан прочитал несколько абзацев одного письма. Альфред Амадей наотрез отказывался от какой-либо компенсации за испорченного омегу. Мерзко. Алан аккуратно уложил письма обратно в папку. Оставил только одну карточку — на которой Виктору всего четыре месяца. — Своего спасал, да Виктор? — Алан снял с шеи медальон, в котором была фотография маленького Луки. Положил рядом. Между двумя разными детьми имелось удивительное сходство. Не абсолютное, но белые серебристые волосы были довольно редким явлением в природе, чтобы его игнорировать. — В первую очередь спасал Фалька, — тихо прохрипел Виктор. — Это он тебя изувечил? Гастхольд? — спросил Алан. — Обвинил в неверности и изувечил? — Я никогда не любил Гастхольда. Даже не уважал, как старика. — Тебя плохо воспитали? Не рассказывали об ответственности, Виктор? — прикрикнул Алан. — Ты не имел права отворачиваться от своего мужа, как я не имел права отказываться от войны. Это наш долг по рождению. Виктор опустил голову. — Мой отец не давал согласие на брак. — Это уже ничего не меняло. Назад тебя он тоже бы не принял. Ты сделал только хуже. В том числе и мне. — Я ненавидел тебя не меньше, чем Гастхольда. Лез на стену из-за прибывающего молока и продолжал ненавидеть. Мне теперь за это стоит попросить прощения, Ваша Светлость? За то, что меня похитили, изнасиловали, заставили рожать в шестнадцать лет, а потом изувечили? Только я не чувствую своей вины, сынок. Искреннего раскаяния от меня не дождётесь! — Я на твоей стороне, отец, — тихо признался Алан. — Мне больно принять, то что тебе пришлось пережить. — Как же я боялся этого момента, когда правда всплывёт наружу, — признался Виктор. — С того дня, как ты появился на свет, я ни разу не смог уснуть, не подумав о тебе. — Если думал, значит, не испытывал ненависти. Иначе заставил бы себя забыть! — усмехнулся Алан. Он поднялся со стула и протянул Виктору руку. — Пошли, присядем на диван. Хочу быть рядом. Я, правда, рад, что именно ты мой отец. Виктор колебался лишь мгновение, потом подчинился. Они устроились на широком диване, так близко, что их плечи почти касались. Алан, поджав под себя ногу, устроился вполоборота, будто хотел рассмотреть каждую черту его лица. Между ними пока не было чувств, как между отцом и сыном, но чувствовалась близость. — В секретном архиве отца хранится одно разбирательство. Всего семьсот страниц, — сообщил Алан. — Там нет имён. Одни лишь номера. Но всё можно восстановить. Уверен, тебе интересно будет его почитать. Если пожелаешь, ты получишь доступ к архиву. Виктор желал. Ему было важно знать, кто его предал, опорочил, посмотреть предателям в глаза. Никто не имеет права поступать дурно с влиятельными. — Я могу наказать виновников, — предложил Алан. — Если тебе станет легче. У меня есть возможности. Только самого главного виновника привлечь не смогу. Он, Гастхольд, под защитой Альянса. Темнело. Виктор позвонил в колокольчик и велел зажечь свечи. Свечей было много по всему периметру: необычно длинные, кровавого цвета, в несуразных глиняных подсвечниках. Даже в таком количестве они давали мало света. В зале царил красноватый полумрак. — Я похож на своего отца? — спросил Алан. Виктор криво усмехнулся. — Я знаю твои страхи, Алан. Нет. Ты не похож на Гастхольда. Ему не удалось сделать из тебя свою копию. Он старался, но тщетно. Потому что ты умеешь думать. Умеешь делать выводы. Вникать в причину. В этой мерзкой стране ты один из немногих, кто смог разглядеть настоящее лицо Гастхольда. Виктор едва коснулся пальцами руки сына — осторожно, будто боялся спугнуть. Алан не отдёрнул ладонь, наоборот, накрыл её своей и крепко сжал. — Все знают, каким был Гастхольд, — тихо возразил он. — Но людям нравится именно такой правитель. Потому что в глубине они сами такие же.

***

Тем вечером во дворце был приём. Алан опоздал. Уже давно прибыли гости, многие из них успели напиться. Аристократы мало чем отличаются от обычного быдла, разве что сытостью и немного манерами. На радость Алана, его отсутствие никто не заметил. Мате привычно обхаживал Ричарда, с каждым разом сокращая дистанцию и нормы приличия. Ричард недоуменно озирался, ища для себя защиту. Защиты в кругу отборных аристократов не было. Алан подумал, что стоит намекнуть Мате, чем зарабатывал объект его вожделения во время войны. Только в этом не было абсолютно никакого смысла. Мате абсолютно всё знал! Его не интересовал сам Ричард, хоть тот и заслуживал внимания. Ричард был нужен, чтобы держать на коротком поводке первое лицо государства. Бессмысленная попойка в духе Гастхольда Великого продолжалась до середины ночи. Алану было до ужаса жаль безвозвратно утраченное время, которое он мог провести с сыном. Когда всё закончилось, как только он прислонился к подушке, его разбудили. В голове ещё играл хмель. Алан часто моргал, пытаясь понять, что происходит. В руках у него оказался внеплановый отчёт. В нём сообщалось, что Фальконе резко стало хуже. Доктора сомневались, что тот дотянет до утра. Алан злился. Оказывается, от него скрывали истинное состояние Фальконе. Это не было простое весеннее недомогание. Мальчишка ничего не ел уже неделю. Правда, ни на что не жаловался. Алан нежно поцеловал спящего рядом с ним Луку и переложил в колыбельку. Он, наверное, единственный правитель в мире, который лично заботился о своём потомстве. Правда, ему помогал целый штат прислуги. Но спал малыш всегда рядом с ним. Любовь к детям в Силенезии считалась глупостью. Когда глупостью страдал правитель — это уже считалось слабостью. Слабому правителю необразованные силенизийцы стремились сесть на шею. Алан не тот, на ком можно ездить. Где сядут, там и встанут! За дверью, в соседней комнате дремала няня. Алан поднял её и велел не сводить глаз с ребёнка.

***

Дул теплый южный ветер. Алан подумал, как это горько пережить тяжёлую зиму и заболеть весной. Его душа оцепенела и отказывалась что-либо чувствовать. Не ощущая своего тела, он переступил знакомый порог. В доме стояла тягостная тишина: прислуга попряталась по углам, боясь показаться на глаза. Лестницу мягко озаряли электрические светильники имитирующие свечи. На каждой площадке — свежие букеты. Это по его приказу для Фальконе доставляли лучшие цветы из теплиц Гастхольда, чтобы хоть немного оживить его однообразную, серую жизнь. Алан чувствовал, как дрожали его руки. Он не видел Фальконе давно и робел перед встречей. Чувства не исчезли — они выросли и оформились в нечто большее, чем просто любовь. Сердце отчаянно колотилось. Он остановился перед дверью и долго не решался войти. Собрав всю волю в кулак и сделав глубокий выдох, Алан рывком открыл дверь. В нос ударил незнакомый аромат, смешавшийся с естественным запахом Фальконе. Алан нахмурился: он запрещал любые пахучие вещества в спальне мальчишки, но слуги проигнорировали приказ. Им придётся ответить за проступок. Фальконе лежал в кровати, дышал прерывисто, с едва слышным свистом при каждом вдохе. Алан осторожно приоткрыл самое дальнее окно — чтобы не застудить омегу. Хотя, глядя на его состояние, было ясно: простуда теперь уже ни на что не повлияет. Тяжёлый свист в кровати неожиданно стих. Алан понял: за ним наблюдают. Повернулся — Фальконе действительно пристально смотрел на него. В его взгляде не было ненависти, скорее плохо скрываемая радость. Алан не обнадёживался. Знал: ему здесь не рады. Он снял пиджак, повесил на спинку стула и подошёл ближе к Фальконе. Устало сел на край кровати. Хмель окончательно выветрился из головы. Лицо мальчишки было покрыто испариной, с пятнистым, нездоровым румянцем. Тёмный клок волос прилип ко лбу. Алан большим пальцем откинул прядь и оставил ладонь на горячей щеке. Фальконе прикрыл глаза и стал дышать ровно, глубоко. В этот момент он казался Алaну как никогда прекрасным. Верхние пуговицы рубашки были расстёгнуты, открывая часть груди и плеча. Странный аромат туманил мысли — прислуге несдобровать. Алан опустил голову на Фальконе и прижался лбом к его ключице. — Господи… Прости… Прости, милый! — шептал Алан. — Я недосмотрел… Нужно было как-то иначе о тебе заботиться. Я не знаю как… Рубашка Фальконе была насквозь пропиталась потом. Алан вдохнул её запах: странный, волнующий. Сработал инстинкт какой-то неправильный, неестественный. Он возбудился. Разве можно желать измученного болезнью человека? Эта война перевернула в нём всё с ног на голову. Алан почувствовал себя ужасным человеком. У него встаёт на умирающего! — Что со мной? — тихо, едва шевеля губами, прошептал Алан. — Что за запах… Он поднял взгляд. Фальконе смотрел на него с любопытством — слишком живым для того, кто еле дышит. Его губы слегка припухли, а взгляд обнажал неожиданную притягательность. Мальчишка был обострённо чувственным. Алан чувствовал это почти физически — омеги и правда умеют оказывать влияние на альф. Фальконе приподнялся на локте и странно, почти глупо улыбнулся. Разве он не должен был его ненавидеть? Алан не ожидал, что мальчишка сможет даже пошевелиться. Он с усилием уложил его обратно. Посторонний, незнакомый запах выводил его из себя. И что ещё хуже — этот запах каким-то образом нравился. Лёгкое опьянение, которое он чувствовал при каждом вдохе, тоже притягивало, вызывало странное, тревожное чувство. Алан осторожно стянул с Фальконе мокрую рубашку, стараясь не причинить лишнего неудобства. Длинные, тяжёлые от влаги смоляные пряди тянулись за тонким кружевом, и он бережно собрал их в пучок. На простынях под его спиной темнело влажное пятно, будто он обмочился. Алан взял с комода стопку полотенец и аккуратно стал его вытирать. Он уже понимал — это не моча, а вязкая прозрачная субстанция, сочащаяся из ануса. Фальконе отворачивался, ему было стыдно, а Алан лишь сдвинул плечом, будто ничего подобного не видел. Таки не видел! — Чёрт! Это течка! — испуганно сказал Алан. — Фальконе? Фальконе не умирал. Только у здорового омеги может быть течка. Алан упал рядом на подушку, и поцеловал Фальконе в подбородок. Теперь он понял, что тот притягательный пьянящий аромат не диверсия прислуги, а то, что будет случается с Фальконе два раза в год. Алан ещё никогда не был так близко с текущим омегой. Странное чувство. Фальконе с осторожнью дикой кошки коснулся губами его губ. Алан издал прерывистый низкий стон — всё происходящее казалось нереальным. Губы Фальконе были мягкие и тёплые, аккуратно впиваясь в его. Алан рывком прижал его к себе и позволил проникнуть в свой рот. Раздалось размеренное, словно кошачье урчание. Его мальчик был доволен. Значит, и Алан тоже. Он прижал омегу к себе и животом ощутил его стоячий член. Прижал ещё, в этот раз посильнее, а потом ещё. Фальконе испуганно вскрикнул и кончил ему на рубашку. Алан скользнул рукой по голой мальчишеской спине и нежно погладил. Дал время отдышаться. Он уже знал — проникновения не будет! Больше всего на свете Алан желал Фальконе, а тот его. Но во время течки любовный акт стопроцентно приведет к зачатию. Этого Алан не мог допустить. Ещё одну беременность мальчишка не переживёт. Фальконе скатился на бок и смотрел на Алана невинно и безмятежно. Течка совсем затуманила ему мозги. Значит, позаботиться о нём обязан Алан: по праву более сильного, по праву альфы. Будет больно обоим, но они справятся. Алан переметнулся на край кровати и сел. Фальконе подполз к нему и прильнул. Кажется, ему начало доходить — им пренебрегают. В его синих глазах полно боли. Алан обнял мальчишку за плечи и почувствовал, как нестерпимо болезненно стоит его собственный член. Он мог предложить Фальконе отсосать или приласкать рукой, и тот беспрекословно бы повиновался. Мальчишка в этом состоянии сделает для него что угодно. Только Алан не собирался использовать его уязвимое положение. Он похлопал Фальконе по спине, вынуждая лечь животом себе на колени. Всё же желание омеги нужно хоть немного унять. Он провёл рукой по красивой округлости ниже спины, наслаждаясь естественной безупречностью молодого тела, развёл мальчишачьи ягодицы. Фальконе жалобно всхлипнул в скомканное в бесформенную груду одеяло. Он больше не мог контролировать свой анус — мышцы перестали повиноваться, и из приоткрытого отверстия густо стекала прозрачная смазка, местами с примесью крови. Алан заворожённо смотрел на блестящую, набухшую плоть. Близость к текущему омеге рвала его на части, вгоняя в безжалостный гон. Он ввёл палец в горячее, трепещущее кольцо, и Фальконе выгнулся, подставляя себя, словно жаждал большего. Алан добавил второй палец и начал двигаться глубже, раз за разом раздвигая чувствительные стенки. Омега стонал, насаживаясь на его руку всё отчаяннее, без стыда, будто каждое движение приносило ему невыносимое наслаждение. Воздух был насыщен феромонами до такой степени, что Алан едва держался в сознании. Голова кружилась, член ныл от напряжения, и он с ужасом понял, насколько жестоким может быть гон, если не дать телу того, чего оно требует. — Кончи… — хрипло велел Алан, и от его голоса тело омеги дрогнуло. Его пальцы двигались ритмично, имитируя соитие. — Прошу тебя, кончи для меня! Фальконе выгнулся, сладкая судорога прокатилась по его телу, а Алан ускорил движения. Ему отчаянно хотелось, чтобы вместо пальцев там оказался его член. Стенки ануса сжались, сомкнулись так плотно, словно пытались удержать его узел — и это новое, яростное ощущение пронзило Алана до дрожи. С усилием он вытащил пальцы, влажные и горячие. Фальконе всхлипнул, ощущая мучительную пустоту. — Прости, малыш, — глухо сказал Алан. — Нам нельзя… Фальконе со злостью оттолкнул Алана и, свернувшись калачиком, жалобно заплакал. Его плечи вздрагивали, будто он был беспомощным ребёнком. Алану было мучительно жаль оставлять его, но собственное тело предательски кричало: боль в паху давала о себе знать с невыносимой силой. Он чувствовал, что теряет контроль. От неутолённого желания самому хотелось выть в голос, как раненому зверю. Алан накрыл дрожащее обнажённое тело узорчатым покрывалом, задержал взгляд на лице омеги ещё на миг — и резко вышел, хлопнув дверью. _____ Алан не винил докторов в том, что они не распознали истинную причину болезни Фальконе. При Гастхольде никто не учил их лечить омег; большинство врачей в жизни не видели течного омегу и не знали, что делать. Но был один человек, кто разбирался в таких вещах лучше всякого медицинского светила. Виктор. Виктор — вот кто поможет Фальконе! В его цветастом саквояже всегда найдется нужное средство.

***

Время было предрассветное. Город крепко спал. Бордели уже час как погасили свои огни. Новоявленный бандер Виктор впопыхах, но не теряя чувства собственного достоинства, сметал с полки нужные пробирки и флаконы в свой знаменитый саквояж. В такой ранний час ещё никто не смел его тревожить. Но Фальк — не кто-нибудь. Он семья. А ради семьи Виктор был готов на всё, даже восстать из мёртвых. Тем временем Алан вернулся во дворец. Его вид красноречиво говорил сам за себя. Следы спермы и смазки были повсюду: на рубашке, на светло-кофейных брюках, в слипшихся волосах. Белки глаз налились кровью, и он выглядел больным. Прислуга встретила хозяина с невозмутимым видом. Слепые, глухие, немые — удобные, хорошо вышколенные. Алан поднялся в кабинет, намеренно минуя спальню. Сейчас он представлял собой зрелище, которого лучше было не показыват ни сыну, ни его обслуге. У дверей он столкнулся с взволнованным Ричардом. Бедняга ничем не мог помочь: он не омега. Алан резким жестом приказал ему убираться, иначе не ручался за себя. Задница беты не предназначена для гона. Оставшись один, он сгреб пригоршню подавителей и повалился прямо на ковёр. Ему казалось, что он умирает — от неудовлетворённой похоти и жгучей тоски по Фальконе.