На перекрестке цивилизаций

Алан пришёл в себя к вечеру следующего дня. Он лежал на кожаном диване в собственном кабинете. Рядом, в кресле-качалке лениво покачивался Глей. Он предложил Алану подкисленной лимоном воды. — Вас будет сушить еще некоторое время, — лекарь объяснял спокойно и уверенно. — Это последствия вашего вчерашнего гона. –Впервые со мной такое. До сих пор не пойму, как такое случилось, — пересохшими губами прошептал Алан. — Такова ваша природа, — Глей намочил в спиртовой настойке марлевую салфетку и вытер Алану лоб. — Фальконе — ваш омега, мистер Президент. Логично, что от других течных омег вы голову не теряли. Вас всегда будет тянуть к нему. Привыкайте, Алан. Теперь это ваша новая действительность. И действительность вашего омеги. — Это плохая действительность, — у Алана до сих пор выворачивало от боли тестикулы и всю нижнюю часть живота. — Какая есть, — сдвинул плечами Глей. — Ваша плата за возможность быть сильным. Не бойтесь, течки у омег не так уж часты. Два-три раза в год. Как-нибудь справитесь. Алан потянулся к фарфоровой, расписанной изящными лебедями к чашке. Его сушило, и чем больше он пил, тем сильнее испытывал жажду. Глей ожидал, что после встречи с омегой состояние Алана может быть болезненным, немного похожим на похмелье, но то, что он наблюдал, намного превзошло ожидания. Глей посмотрел на пациента с тревогой, озадаченно: — Я так понимаю, вы не покрыли своего омегу. Мальчишка вам нагрубил? — Если бы! — вздохнул Алан. — Всё было хуже. Фальконе тоже меня хотел! Меня! Он совсем не думал о последствиях. Мне пришлось это сделать за него. — Очень странно, что вы вообще что-либо соображали в тот момент, мистер Президент, — удивился Глей. — Только вам неизвестно одно… — Что именно, доктор? — Я поставил вашему омежке медный блокатор и он прекрасно прижился в матке. В ближайшие пять лет в нём не зародится жизнь. Пусть это незаконно, но повторная беременность в ближайшие годы убьёт мальчишку. А беременеет он, как мы уже поняли, от любого вашего чиха. Алан вновь приложился к кружке, в этот раз осушив её до дна и устало откинулся на спинку дивана. — Всё таки, Глей, ты мне много недоговариваешь. Умалчивал правду о моём отце, даже не намекнул, что он жив. Теперь скрыл свои манипуляции с Фальконе. Почему ты мне не доверяешь? — У вас нет причин обвинять меня в недоверии, — почти обиделся Глей. — Я не собирался ничего скрывать По крайней мере, насчёт мальчишки! Просто он долго болел, и вы тоже до сих пор страдаете. Не было смысла нагружать вас ненужной информацией, от которой только боль. — Принято, — едва слышно сказал Алан. В горле вновь пересохло. — Рассказать о Викторе тоже не предоставилось удобного случая? Все эти годы? –Нет! — покачал головой Глей. — Вы были незрелы и могли себя выдать. Пока Гастхольд был при власти, эту правду вам было опасно знать. Вы же не хотели испытать на себе истинную любовь отца, как ранее Виктор? Кому, как не вам знать, что твориться в пыточных? Поэтому не смейте меня упрекать в замалчивании правды! Глей резко вскочил с кресла и оно по инерции продолжило раскачиваться. Алан тупо смотрел то на кресло, то на бегающего от стола и к окну доктора. Глей был осторожен, но Виктор, точно, не из пугливых. Должна быть ещё какая-то причина. — Он стесняется своих шрамов, да Глей? — догадался Алан. — Ему было стыдно предстать предо мной в таком виде? Глей не посчитал нужным отвечать на этот вопрос. Чтобы немного разрядить обстановку, он набрал из кувшина ещё воды и подал Алану. Ближе к ночи явился и сам Виктор. Охранник доложил о нём, как о человеке со шрамом. Первое, что видели в его отце люди — это ужасные шрамы. Алану было невыносимо больно за него. Он не виноват в своих увечьях. Чтобы хоть как-то компенсировать моральные страдания свои и Виктора, Алан решил назначить ему высокую должность. Неприлично высокую, как для омеги с увечьями. Пусть тогда кто-нибудь позволит себе заметить его недостаток! Алан пригласил Виктора в архив и, не доверяя никому из секретарей, собственноручно выписал ему специальный допуск с президентской печатью. Виктор молча принял документ и благодарно кивнул сыну. Между ними повисло немое понимание: всё-таки они и правда похожи. Алану не составляло труда признать в Викторе своего отца. — Как себя чувствует Фальконе? — поинтересовался Алан. — Также как и вы, мистер Президент. Ему плохо — вам плохо. Вы связаны. На вашем месте я бы позволил ему покинуть Силенезию. Так обоим станет лучше. Алан промолчал, оставив предложение отца без ответа. Они бродили меж высоких, уходящих в полумрак рядов стеллажей и книжных полок. Здесь, в потемневших картонных папках, хранились чужие жизни, истории восхождений и падений целых поколений. Судьбы страны лежали на этих полках — и их собственные, влиятельные, тоже. — Тебе больше не нужно называть меня на Вы, отец, — сообщил Алан. — И больше не бойся говорить мне правду, даже не очень приятную. Я нуждаюсь в твоей искренности. — Благодарю, Алан, — Виктор сделал лёгкий поклон. — Постараюсь оправдать твоё доверие. Алан остановился возле узкой книжной секции с табличкой, на которой не было надписи, только девятизначный номер. — Это здесь… Всё, что касается обвинения тебя в государственной измене. Думаю, сейчас ты желаешь остаться наедине со своим прошлым, в том числе и со своими предателями.

***

Ежегодный бал-маскарад шлюх и праведников не имел ничего общего ни с первыми, ни со вторыми. Шлюх в Жемчужном зале дворца побывало несметное множество, но хотя бы бордельные знали цену себе и своему телу. Здесь же кишмя кишели иные — политические. Продажные души в роскошных масках, инкрустированных золотом и камнями, за которыми скрывались лица, уродливые своей банальностью и жадностью. Алан смотрел на этот блестящий вертеп и ощущал, будто попал в дешёвую ярмарочную комедию. Громкие титулы, громкие речи — и ни капли достоинства. Он не переставал удивляться, какими ничтожными и жалкими стали нынче политики. Влиятельные чиновники щеголяли друг перед другом, раздувая своё значение до несусветных размеров. Главным их украшением становились омеги — теперь не личности и не партнёры, а ходячие символы власти и избранности. Большинство омег не могли доказать свою «чистоту» дальше третьего поколения, но это их не смущало — напротив, отсутствие породы они гордо прикрывали пышными костюмами. Так, абсолютно мужеподобные омеги, что каждое утро брили бороду у зеркала, цепляли к своим строгим пиджакам шлейфы, кружево и банты, имитируя ренессансных куртизанок. Всё это выглядело до абсурда нелепо — особенно на фоне того, что современные женщины как раз отстаивали право носить мужские штаны (!). Хуже всего были даже не их наряды, а манеры. Алан бесился, слыша их растянутую, слащавую речь с нарочито искажённым «иностранным» акцентом. Но больше всего раздражала новая мода омег — не протягивать руку для крепкого мужского рукопожатия, а выставлять вперёд когтистые пальцы, усыпанные кольцами, требуя поцелуя. Наблюдательному Алану было несложно догадаться: все эти влиятельные омеги-аристократы ещё совсем недавно обслуживали клиентов в борделях южных портовых городков. Теперь их вымыли, причесали и аккуратно «пристроили» в высшем обществе. Некоторые уже успели обзавестись такими же кривенькими отпрысками. Таковы современные тенденции в Силенезии и за её пределами: породистые омеги в дефиците, и их цена невероятно высока. Фальконе, являясь безусловным истинным аристократом, не был манерным и выглядел так, как выглядит обычный молодой мужчина, разве что более гибкий, более грациозен и черты его лица очень аккуратны и изящны. Он бы никогда не подставил свою руку для поцелуя. Это пошло. Но почему не здороваться за руку с приятелями? Например, с Глеем или Виктором. Фальконе не желал. Впрочем, этикет не обязывал влиятельных подавать руку тем, кто ниже их по статусу на несколько рангов. Фальконе этим пользовался, так как, равных ему почти нет в Силенезии (не считая Алана). Алан узнал и сразу выделил для себя хорошо скроенную фигуру Ричарда. Тот прятался за чёрной маской с красным клювом, изображая экзотическую птицу. Весь этот цирк с маскарадами и приёмами давно надоел бете. Бедолага слишком хорошо узнал этих людей и ещё утром искал повод отказаться от участия. Но Алан настоял. Теперь Ричард безмятежно танцевал, меняя партнёров и партнёрш как перчатки. Особо настойчивым был Мате — Алан сразу вычислил его по несуразному телосложению и плохо сидящему костюму. В разгар веселья, когда Алан выпил немного вина и почти забылся, к нему приблизился Гейз Нортон. Новый человек занимающийся государственной безопасностью. Один из многих. Ранее он работал на Альянс на незначительной должности. Алан увидев его потенциал, перетянул к себе. Нортон предложил ему пройти в малый зал совещаний. У двери их уже ожидали два посла, несколько чиновников из Альянса и три советника Алана по разным вопросам. Причиной экстренного совещания стала информация о бунте, если не революции, в послевоенной Одиссее. Настоящие революции — со свержением правительств — были редкостью в мире. В книжной истории известно всего два таких эпизода: в прошлом столетии и позапрошлом. В школах, где учатся дети влиятельных, революциям уделено немало часов. Ученики тщательно изучают причины и предвестники восстаний, методы их подавления и способы ликвидации бунтов. Алан сам провёл за такими уроками немало времени. Эдвард Ансельский, видимо, плохо учился в школе и не усвоил свой урок. Но вполне может быть, что усвоил, только преподавали его кое-как. Школьная программа не могла угнаться за стремительно меняющимся миром. Никто ранее не мог подумать, что самолюбивый одичалый Гастхольд решиться развязать войну: настолько кровавую и масштабную. Алан и бровью не повёл, делая вид, что информация его не тронула. Он всюду имел своих шпионов и давно знал об ситуации в Одиссее. Ансельскому выразила недоверие собственная армия. Кресло под ним настойчиво шаталось. Алан целый час выслушивал стенания влиятельных о пошатнувшемся миропорядке. Лично он за своё президентское кресло был спокоен. В Силенезии бунты подавлялись эффективно и поучительно. Его народ скорее ввяжется в новую войну, чем решится подняться на своего правителя. Чтобы противиться тирании, нужно иметь силу воли, желать развиваться и стремиться к свободе. Чего не было у силенизийцев, того не было. Разговор зашёл о мальчишке Ансельском. Влиятельные начали раздумывать, как бы повыгоднее разыграть его в политические карты. Алан даже не сразу сообразил, что мальчишка Ансельский и его Фальконе это одно и тоже лицо, так беспринципно влиятельные хотели распорядиться его жизнью. — А что? Мальчишка не сбежал из Одиссеи во время войны. Как бы был со своим народом! — противно захохотал посол Саксонии, темноволосый альфа лет сорока. Алан до сих пор не ввязывающийся в разговор, поднялся с удобного кресла. — Мальчишка не потянет. Он слишком сырой для такой работы, к тому же развязан. — Ну, народ желает всякого равноправия: суфражисты, феминисты, онанисты! Какого только дерьма не развелось в этом мире! Вот пусть попробуют ещё и развязанного омегу. Может тогда дойдёт, что не стоит открывать пасть на своего правителя, — вступил в дискуссию седовласый чиновник. — Не уверен, что мальчишка теперь имеет какое-то дело к дому Ансельских, — продолжил протестовать Алан. — Об этом объявили в прессе. К тому же возраст его — восемнадцать. Он не имеет ещё права голосовать. Даже спиртное ему в кабаке никто не продаст! Седовласый чиновник стукнул кулаком по столу. Деревянная столешница пошла трещинами. Влиятельные послы и чиновники повтягивали свои благородные головы в плечи. Все, кроме Алана. Война и тюремные застенки собственного отца научили его не бояться. — А кто ему собирается наливать спиртное? – зло прищурился седовласый. — Он будет лицом правительства. Витриной страны. — Не будет. Он не Ансельский — настаивал на своём Алан. — Если не Ансельский, то кто? Намекните хоть какой он теперь фамилии, — седовласый снисходительно улыбнулся. — Может к нему уже выстроилась очередь из влиятельных женихов? Вы много знаете желающих прикрыть драного омегу и дать свою фамилию? — Я желающий, — признался Алан. В зале совещаний послышались сначала испуганные вздохи, а потом презрительный шёпот. — Ну знаете, мистер Президент, — наконец заговорил ошарашенный седовласый. — Если вам мало порядочных омег, мы вам сосватаем лучшего… — Не хочу! — рявкнул Алан и показал свои белые клыки. Это уже говорило об агрессии. Влиятельные чиновники невольно попятились, отчётливо понимая, что молодой, привыкший к лишениям альфа слишком неудобный для них противник. Учитывая, кто его отец, насколько тот был злопамятен и жесток они не знали чего ожидать от сына. А мальчишка? Он действительно слишком сырой, и польза от него сомнительная. — Кхм… — решил разрядить обстановку Гейз Нортон. — Если мистер Президент желает дать фамилию данному омеге, то думаю Альянс не будет возражать, при условии, что вы добьётесь одобрения парламента и, самое неудобное, своего родного отца. Алан выдохнул. По силенизийскому закону только старшие сыновья обязаны носить фамилию отца-альфы. У него же, как у одного из младших есть право выбирать. И он желает взять фамилию своего отца-омеги. В таком случае ему не понадобится просить одобрения Гастхольда и терпеть неудобные моменты, если тот пожелает поиграть на нервах. Виктор же будет только рад передать собственную фамилию потомкам. Алан прикрыл лицо маской звездочёта. Чиновники учтиво последовали его примеру. Все как один скрыли свои лица под безликими масками Вольто. Высокопоставленные люди не заморачивались маскарадом. Чтобы попасть в Жемчужный зал, нужно было пройти через изумрудную комнату. Стены вдоль всей длины сияли зелёным светом многочисленных стеклянных светильников. Под одним из них на уютной софе нежно предавалась ласкам пара. Алан, смутившись, отводил взгляд: такие сцены во дворце правителя уже не вызывали удивления. Зато безликие чиновники, напротив, внимательно следили за происходящим — не каждый день удаётся увидеть младшего партнёра правителя в объятиях проходимца Мате! Ричард! Алан не верил своим глазам. Только не это! Что может быть более жалким, чем правитель рогоносец? Сейчас он мог отчётливо представить, какие эмоции скрываются под масками чиновников. Правитель, который не в состоянии удержать член собственного мужа, никогда не удержит в руках целую страну! Ричард был абсолютно пьян, чего с ним не случалось никогда. Он был слишком разумный, чтобы пить, тем более в обществе влиятельных. Тогда что случилось? Ещё час назад Алан видел его абсолютно трезвым, теперь лицо бедняги утратило всякую осмысленность, а его тело безудержно дрожало. Явно Ричарду было не до любовных утех. Он краем сознания понимал всю неловкость ситуации и даже непослушными руками пытался вернуть на место штаны, но его пальцы тщетно цепляли воздух. В это время Мате, слабо скрывая довольную ухмылку, пытался выставить Ричарда в неприглядном свете, не давая ему прикрыться. Алан снова убедился: Мате плохо контролирует свои эмоции. С чувством лёгкого отвращения он резко оттолкнул полукровку от своего мужа. — Мой муж не пьян! — сказал Алан твёрдо, безапелляционно. — Это Мате его отравил. Алан не был до конца уверен в своих словах. Его целью было спасти свою репутацию (в первую очередь) и, конечно же, же репутацию Ричарда. Муж президента должен быть вне подозрений. Судя по тому, как быстро сползла улыбка с лица Мате, и как он опасливо попятился назад, догадка Алана была верной, а, главное, ему поверили влиятельные. Мате своими суетливыми движениями и несдержанной мимикой только усугублял своё положение, в который раз подтверждая свой подлый статус, не имеющий ни малейшего отношения к аристократии. Даже в такой момент он оставался тем самым горцем. Алан бросил короткий взгляд в сторону Мате — и этого было достаточно, чтобы все присутствующие поняли: в старой игре палач–жертва, затеянной когда-то Мате под контролем Альянса, роли кардинально поменялись. Теперь оставалось лишь ждать: сможет ли Мате выдержать свою новую участь так же достойно, как когда-то Алан?

***

— Когда берёшь на себя роль палача, — делился Алан соображениями с Виктором всего через час после инцидента, — нужно всегда оставаться на одной волне со своей жертвой. Заставить её испытывать привязанность к тебе, даже любовь. Чувства — вот единственное, что остаётся. Ты ведь знаешь, отец, насколько гадкой и тоскливой бывает безысходность, когда твоё тело уже не принадлежит тебе и находится в руках палача. — Ты жесток, сын, — произнёс Виктор, затягиваясь через длинный мундштук. — Я последовательный, — возразил Алан. — Неправильно сломанная жертва опасна, в первую очередь для семьи палача. Она копит ненависть, и однажды эта ненависть возвращается. Но жертва, связанная с палачом нитями извращённой нежности, уже никуда не денется. В этом и есть настоящая власть. Мате недоработал со мной. — Мате хотел ударить тебя по самолюбию, — Виктор затянулся снова. — Хотел, чтобы ты сорвался, зарезал Ричарда и показал всем: ты такой же зверь, как Гастхольд. Но ты повёл себя иначе. Бедняга не понимает, что вы с Ричардом давно перешагнули чувство ревности. Алан и Виктор уютно раскинулись на ворсистом ковре, посреди груды разбросанных на полу подушек. Ричард спал на диване, изредка издавая тихий стон. Длительное голодание подорвало его здоровье. Поэтому незначительная доза горной травы, которая должна была лишь подавить волю, дала более глубокий эффект. Доктор Глей, грязно ругаясь, вызвал у Ричарда рвоту. Маленькая шалость Мате оказалась не такой уж и шалостью. Глей был невероятно зол и недовольно что-то ворчал, покачиваясь в кресле-качалке. — Чего расшумелись? — наконец речь доктора стала более отчётливой. — Не видите, человеку плохо. Лучше бы подумали, кто надоумил Мате подставить президента. Могу подсказать — это не Альянс. Больше ничего говорить вам не обязан… И, действительно, осторожный Глей больше не сказал ни слова в тот вечер. Впрочем, слов не было нужно. — Твои братья, Алан, — медленно произнёс Виктор. — Те, что в эмиграции. Они уверены, что кресло правителя тебе досталось незаслуженно. Никогда не любили тебя. И всё — из-за меня. — Это они оклеветали тебя? — спросил Алан. Виктор опустил взгляд. Ранг его палачей был настолько высок, что снимал с них любую ответственность: можно сколько угодно терзать Мате, не касаясь истинных виновников. Но Виктор знал: стоит Алану пожелать… Только кровь. Пойдёт ли его сын против родной крови? — Мате пусть пока гуляет на свободе, за ним забавно наблюдать, — решил Алан. — А то, что он сегодня натворил, добавим в папку его прегрешений. Алан громко захлопнул случайно попавшуюся в руки забытую детскую книжку и отложил её в сторону. Виктор вздрогнул: после пыточных Гастхольда его нервная система стала восприимчивой к резким звукам. — В архиве лежат доносы, — сообщил Виктор. — На тебя, сынок. И на твоего Фальконе тоже есть несколько. Некоторые из них довольно свежие. Гастхольд так и не успел их прочитать.

***

Алан отрёкся от фамилии Гастхольда и взял себе фамилию по линии омеги Виктора. Позже он обратился к парламенту с просьбой официально закрепить влиятельную фамилию Амадей также и за Фальконе. Причину своего решения он не пояснил: это могло быть бракосочетание, но также и признание другого рода родства — усыновление или признание Фальконе своим братом. Парламент не нашёл ни единого повода отказать мистеру Президенту — да, и не хотел искать. В тот же день были приняты и другие, более громкие законы. Признание безвестного омеги родственником президента затерялось в груде бумаг, почти не привлекая внимания. Журналистов больше волновало другое: не нарушат ли новые ограничения свободы граждан — запреты на определение пола зародыша и прерывание беременности у омег. В тот же день Виктор стал советником президента по личным вопросом и получил должность главного архивариуса. Теперь Виктор — господин Архивариус. Уже ближе к вечеру Алану пришлось убедиться в удивительной силе современной прессы. Он сидел в кабинете, когда Виктор ворвался и буквально рухнул ему к ногам. — Не делай этого! Прошу… Речь шла о маленьком, почти незаметном абзаце под номером 525, затерявшемся среди колонок газетного текста. — Не давай ему свою фамилию. Он же погибнет. Он никогда не признает тебя, — голос Виктора дрожал. — Фальконе украл столовый нож и порезал себе запястье. Он тоже читает правительственные газеты. Ты этого хотел, Алан? Да? — Виноват тот, кто не усмотрел за Фальконе и не пересчитал ножи после обеда. Я же так поступил только ради добра самому мальчишке. Ты, как вхожий к нему, обязан объяснить, что Амадеи не имеют никакого отношения к Гастхольду и силенизийской крови в их жилах нет. — Это и твоя фамилия. Ты не можешь ему себя навязывать! — Я? — лицо Алана исказилось в злой гримасе. — Я могу! Ты знаешь, какая у меня должность. Если будет нужно, я ему навяжу и силенизийское подданство! А ты будешь вынужден ему объяснить, что это всё делается в целях его же безопасности! — Отпусти его! — голос Виктора звучал угрожающе. — Он ребёнок. Ему нужно учиться. Пусть уезжает. В Саксонию или Новый Свет… Неважно. Главное подальше отсюда. И от Одиссеи. Алан злился, был взвинчен и уже боялся, что способен ударить отца. — Ты честно думаешь, что я здесь развлекаюсь? Устраиваю балы, меняю любовников? — рыкнул он. — Ты думаешь, мне нравится мучить несчастного омегу? Может, подскажешь, какой есть выход? Виктор тоже не сдержался. С грохотом он сбросил с стола печатную машинку на паркет из красного дерева. Бумаги государственного значения разлетелись по кабинету, а чернильница упала сверху, оставляя тёмные разводы. Алан не вздрогнул от резких звуков, лишь опустил голову, когда за Виктором закрылась дверь. Это была их первая по-настоящему серьёзная ссора.