На перекрестке цивилизаций

То, что в словах Виктора была доля правды, Алан убедился почти сразу после ссоры. Фальконе заболел. Причину болезни установить не удалось: это могло быть отравление, но вполне возможна и банальная инфекция. В послевоенной Силенезии хватало всякой заразы, и люди умирали от таких болезней, о которых давно уже думать забыли. Понятно было одно: независимо от причины недомогания, Силенезия вытягивала из мальчишки последние силы. Глей переселился к Фальконе и провёл с ним остаток лета и начало осени. Алан, на время отстранившись от государственных забот, занялся очищением собственного двора от ненадёжной челяди и одновременно усилил караул — при себе и при своих близких. С тех пор Фальконе находился под круглосуточным надзором. Алан опасался, что присутствие военных поколеблет и без того хрупкое душевное равновесие мальчишки, однако ничего подобного не случилось. Фальконе с детства привык к окружению свиты и постоянной охране, как и сам Алан. Оба они выросли среди одинаковых придворных порядков — в атмосфере величия и тесной несвободы. В середине августа Алан отпустил Фальконе к морю. Не такому тёплому, как в Одиссее, зато вокруг были сосновые леса и аромат от них шёл изумительный. А поплавать можно и в бассейне с подогретой морской водой. Алан оставался в столице, считая дни и часы, когда сам сможет вырваться хотя бы на несколько дней. Он хотел поселиться на вилле неподалеку, чтобы хоть издали видеть Фальконе. Государственные дела не отпускали и всё больше затягивали в рутину. Алан взял курс на индустриализацию. Сент-Готхольдом уже бегали десятки трамвайчиков, и были запущены первые станции метро. Это не сделало Силенезию модерной страной, но она менялась в лучшую сторону. Алан попал в струю: терпящий голод народ был согласен работать за еду. Алан бессовестно использовал женщин и подростков, лицемерно утверждая, что труд облагораживает человека. В начале сентября ещё держалась тёплая погода. Оставив детей на попечение Ричарда и нянек, Алан тайком покинул столицу. Расположившийся на берегу моря посёлок «Воронье гнездо», целиком принадлежал правительственной семье. Всего двенадцать домов с прилегающими постройками. В посёлке присутствовало электричество, и вечерами вся округа, включая набережную, сверкала красно-голубыми огнями. У берега был пришвартован морской транспорт, в том числе и сверхсовременная прогулочная яхта Гастхольда. Все плавательные средства были на ходу, но Алана не интересовали морские прогулки. В свой первый день на отдыхе он пил, закрывшись в роскошном жадеитовом кабинете. Многие месяцы невероятных умственных нагрузок и многозадачности угнетали его, а случай расслабиться не предоставлялся. Он уже не помнил, когда целиком был предоставлен себе. Наверное, ещё до войны. Осушив бутылку вина, Алан послал охранника за второй. Из окна кабинета виднелся краешек каменной стены соседней виллы, именно той, в которой поселился Фальконе. Это самое красивое строение в «Вороньем гнезде». Близость истинного пугала и одновременно возбуждала. От второй бутылки отпил совсем немного, буквально половину рюмки. Кружилась голова. Алан расположился на массивном, выложенном жадеитом подоконнике, подложив под голову мохнатый плед. В окошке напротив зажёгся свет и показался знакомый тёмный силуэт. Алан потихоньку проваливался в сон: чуткий, поверхностный. Во время своих коротких пробуждений он смотрел на то самое окно: но свет в нём потускнел, а силуэт больше не появлялся. Утром, едва открыв глаза, Алан обнаружил у себя на кофейном столике чашку молока и тарелку с сырами. Похмелье не было болезненным, лишь слабая пульсирующая боль отдавала в виске. Ел без аппетита, лениво перелистывая утреннюю газету с громким названием «Новости». За время его отсутствия в столице ничего интересного не происходило. Как и должно быть. После завтрака Алан выбрался на прогулку вдоль скалистого побережья. Охраны с ним не было. В виду присутствия в «Вороньем гнезде» Фальконе, здесь было безопасно. Алан с наслаждением ступал по насыпи камней-голышей, которые с шумом выскальзывали из-под его ног и падали с утеса вниз. В гуще сосновых насаждений перекрикивались вороны. Алан улыбался, как ребёнок, радуясь минутам кажущейся свободы. Рядом хрустнула ветка. Вороны перестали скандалить и громко взмахивая крыльями, взлетели ввысь. — Давно за мной следишь? — спросил Алан у старого векового дерева. Из-за его широкого, покрученного ветрами ствола показался Фальконе. Он сделал шаг вперёд: измученный очередной болезнью, бледный с нездоровыми зеленоватыми кругами под глазами. На нём был свитер, некогда принадлежавший племяннику Алана, добытый из гардеробной особняка: слишком свободный и совсем не по погоде. На улице было тепло для такой одежды. Алан уверен, что это Глей заставил его так одеться. И лёгкую шапочку из хлопка предложил тоже он, чтобы не «надуло» в уши. Так выглядела забота, ранее не знакомая Фальконе. Вся его жизнь была подчинена регламенту, протоколам, чему угодно, только не человеческим чувствам. — Это во мне… — не дождавшись ответа заговорил Алан. — Я не знаю, что со мной, но я чувствую тебя. Абстрактно, туманно, но постоянно. Ты можешь не прятаться, я всё равно слышу твоё дыхание. Ты моё тоже? — Я нет! — нагло соврал Фальконе, и Алан ему, конечно же, не поверил. — Ты оторвался от охраны. Давно научился обводить их вокруг пальца? — Дальше леса не убегу. Здесь оцеплено, — огрызнулся Фальконе. Он как-то неестественно улыбнулся, обнажив свои острые омежьи клычки. — Но здесь море, ты можешь нечаянно сорваться… — Алан не думал, что «нечаянно». Если Фальконе сорвётся, то исключительно умышленно. Фальконе показал рукой в неопределенном направлении. Алан внимательно проследил за его жестом. В метрах ста он увидел военного, чуть поодаль ещё одного. Их могло быть намного больше, но остальные старательно скрывались, чтобы не нервировать подопечного. — А если бы у тебя появилась возможность сбежать, что бы ты делал? — неожиданно спросил Алан. Фальконе помрачнел. Кажется, он ни разу не задумывался, что будет делать, когда получит свободу. Много раз строил в своей голове неосуществимые планы побега, но что будет «после» не знал. Возможно, его обратно выдадут Алану или вернут отцу. Ни одна страна не вступит в противостояние из-за влиятельного омеги. — Устроюсь моряком на судно, — придумал на ходу Фальконе. — Клыки… — подсказал Алан. — Они выдают в тебе омегу. Ты очень недальновидный. Нужно сначала попросить у Глея подпилить их, на манер альфьих, если не хочешь, чтобы тебя использовали, как распутную девку… Также подавители. Ты не подумал о подавителях, а без них омеге никуда! Тебя пустят по кругу во время первой же течки! Фальконе бросил на Алана грустный взгляд из-под длинных густых ресниц. — Знаешь, я пожалуй рискнул бы. Мне уже не больно. Больше никогда не будет так больно, как было. — Понимаю… — густо покраснел Алан. — Я принёс тебе много горя… Они стояли так близко, что могли дотянуться друг к другу губами. Между ними больше не было ни обиды, ни зла. Фальконе неожиданно, предельно осторожно, протянул Алану ладонь, зажатую в кулак. В ней что-то было. Алан не удержался и погладил теплую мальчишачью руку, поднёс её к своим губам. Несмотря на теплую погоду, Фальконе дрожал, чувствуя, что перед ним альфа. Его альфа. Неважно, что он думал иначе, чувства не обманешь. Синие глаза-озера вмиг заполнились слезами. Фальконе в последнее время слишком много плакал, будто собрался выплакать всё, что так долго копилось. Он издал неимоверно болезненный крик, пытаясь избавиться от наваждения, от того чувства, которое он никогда не желал, и птицей выпорхнул из рук Алана… Солнце спряталось за тучами. Алан мгновенно почувствовал пустоту, будто у него вырвали душу. Только что он сжимал ладони самого дорогого ему человека, а теперь… В его руках остался лишь гладкий камешек, хранивший тепло любимых рук. Это был кусочек янтаря: продолговатый, отшлифованный морскими волнами, он имел сквозное отверстие образовавшееся естественным путём. Считается, что такие камни приносят счастье. Здесь их называют «Куриный Бог». Отыскать Бога — большая удача. Мальчишка отдал свою удачу тому, кто его так долго мучил и продолжает мучить сейчас. Вокруг было много охраны и Алан знал, за ним пристально наблюдают. В этот миг, он почувствовал, что также несвободен, как и его пленник, если не больше. Он даже волю своим эмоциям дать не может! А так хотелось кричать, выть от боли. Больше в Вороньем Гнезде они не встречались. Алан ходил в горы, купался в прохладном море, загорал на камнях, но Фальконе к нему так и не вышел. Тем не менее, Алан был убежден, что мальчишка привязан к нему безусловно. Потому что их встреча не была случайной, ибо мальчишка был предупрежден о его приезде и мог спокойно отсидеться эти дни у себя на вилле. Но он решил встретиться! Он подарил ему Куриного Бога! Может самое ценное, что у него было. Весьма вероятно, что это единственная вещь, которая в данный момент принадлежала ему. Несмотря на то, что Алан покупал Фальконе всё необходимое, мальчишка не привязывался к вещам: все они воспринимались им, как нечто казённое, обязательное, вроде арестантской робы. А себя он продолжал чувствовать арестованным. Закрывшись у себя в кабинете, Алан просунул крепкую нить в Куриного Бога, чтобы носить как шейное украшение. Позже он отдаст его ювелиру, чтобы тот придумал для него красивую оправу, а пока камень согревал его душу и так. Перед отъездом Алан таки побывал на соседней вилле. Фальконе прятался у себя в спальне, затаившись как мышь, Глей тоже не спешил к нему выходить — этого и не требовалось. Алан встретился с начальником охраны. Ранее этот человек обеспечивал безопасность президентского тела, в данное время охранял его омегу. Лицо военного было суровым, но Алану он подчинялся беспрекословно. Все военные ведомства в Силенезии были подвластны президенту. — Передайте ему, что я что-нибудь придумаю… Фальконе передайте, — велел Алан. — И всё? — уточнил военный. — Это всё, — утвердительно кивнул Алан. _____ Дорога в Сент-Готхольд казалась изнурительной и бесконечной. Лишь поздним вечером машина Алана миновала распахнутые ворота дворца, и он с облегчением выдохнул. Шёл проливной дождь. Прижав к себе два свёртка с плюшевыми мишками, Алан поднялся в детскую. В голове ещё звучал шум прибоя, а сердце невыносимо тянуло обратно — к морю, к соснам. К Фальконе. Первым, что бросилось в глаза, были растерянные лица охраны и воспитателей. Происходило нечто, выходящее далеко за пределы их должностных обязанностей. В детскую проник сам Мате — и этого оказалось достаточно, чтобы повергнуть всех присутствующих в смятение. Его пост считался высоким, а в Силенезии он и вовсе приобрел полицейский статус, хотя прежде таких полномочий ни один Генеральный Секретарь не имел. Мате вёл себя странно: играя подбрасывал маленького Луку всё выше и выше, доводя нянек до истерического ужаса. Пока малыш не плакал, охранники предпочитали не вмешиваться. На лице Мате застыла садистическая улыбка. Казалось, его забавлял сам страх ребёнка. А может быть, в его горном селении такие выходки считались нормальными. Но с детьми влиятельных семей так обращаться нельзя. Полукровка откровенно упивался своей властью. Алан вырвал испуганного Луку из рук Мате, поднял с пола Лидию и аккуратно передал детей воспитателям. — Оставьте нас! — приказал он, не скрывая гнева. — Все — вон, немедленно! Как только дверь детской захлопнулась, Алан схватил тяжёлый бронзовый стул и просунул ножку в ручку, надёжно запирая вход. Мате почувствовал тревожный сигнал — что-то намечается, и никто по его зову не откроет эту тяжёлую дверь. Но пока сильно не заморачивался — у него имелся высокий статус и иммунитет. А надо было заморочиться! Статус Алана тоже был высок, но это не мешало Мате подвергнуть его пыткам. Единственной «привилегией» влиятельного заключённого тогда было то, что тюремщики обращались к нему на «вы». — Ещё одна мерзость в твою копилку, Мате? — спокойно, почти равнодушно поинтересовался Алан. — Очень щедро с твоей стороны. Ты прямо предоставляешь мне повод избавиться от тебя. Я, как альфа, мог убить тебя на месте, защищая своё потомство! — Если бы своё потомство, — оскалился Мате, демонстрируя блестящие искусственные клыки. — А от кого родила ваша жена — промолчим. Лучше побеседуем о вашем омеге, которого поимело всё войско, а потом вонючие солдафоны в борделе. Мир узнает многое, когда клиенты вашего мальчика заговорят. — Не заговорят, Мате, — холодно ответил Алан. — Им вырвут языки раньше, чем ты выберешься отсюда. Он снял пиджак и бросил его на спинку стула. Затем резко выдернул ремень, так что шлейки на штанах лопнули. — Вы же не собираетесь мне вредить из-за своих фальшивых детей? — голос Мате дрогнул, потерял наглость, стал ровнее. — Родите ещё своих, которые не будут ссаться от одного вида чиновников. — Фальшивые — это твои зубы! И ссаться сейчас будешь ты! — взорвался Алан. Он резко дернул Мате к себе и прижал боком. Рубашка на полукровке треснула по швам, и послышался приглушённый скрип ткани. Мате завыл, будто от удара, хотя Аллан не бил — просто его жёсткая рука впивалась в кожу, растягивая её и причиняя ощутимый дискомфорт. Мате пытался сопротивляться, но его усилия выглядели жалко и смешно. Алан с лёгкостью сорвал с него штаны: пояс остался на месте, а остальная ткань разорвалась на клочья, обвиснув лохмотьями и оставив полукровку почти обнажённым. — Ты пожалеешь! — уже позабыл об учтивости Мате. — Но прежде, научу тебя уважать чистокровных. И сейчас мы начнём этот урок, — Алан с силой впечатал полукровку в стену. — Ты не посмеешь, ведь все же сочтут, что ты приревновал меня к своему Ричарду! — сказал Алану Мате. — А кто узнает? Может ты пожалуешься? — расхохоталась Алан. — Твоя угроза неуместная. В первую очередь все узнают, что Генеральный Секретарь — драный! Мате болезненно застонал, когда Алан затолкал в него свой тяжёлый альфий член. Ранее ему в голову не приходило, что это может быть настолько больно, а Алан никогда не думал, что способен на что-то более гадкое. Ведь Мате ему был противен! — Терпи, мразь, — проговорил Алан полукровке в затылок. — Обещаю, сегодня ты обоссышься! Мате оказался слаб и мгновенно утратил волю к сопротивлению. Он полностью потерял чувство собственного достоинства — того самого, которое никогда не покидало Фальконе, даже в куда более опасной и сложной ситуации в плену. А ведь всего минутами ранее именно Мате насмехался над мальчишкой. Теперь не смешно? Алан трепал безвольное тело Мате, как хищник свою добычу. Это было что угодно, но не секс. Только железная выдержка Алана не позволила ему раздавить мерзавца до конца. Он немного ослабил хватку, контролируя себя. — Что ж ты такой слабый, Мате? Утверждаешься за счёт младенцев, пытаешь арестованных, а сам не можешь дать адекватный ответ, — Алан повернул полукровку лицом к себе и увидел в нём ужас. Он вновь усилил хватку, подчёркивая своё превосходство, и почти сразу же отпустил. Остался в раздумьях: как такой мешок с дерьмом мог получить этот пост? Для этого одной хитрости и подлости явно недостаточно. — Ты исправил свою биографию! — страшно рассмеялся Алан, догадываясь. Мате рыдая, размазывал сопли по лицу: — Давайте забудем об этом инциденте, — предложил он. — Я не пожалуюсь на тебя, а ты позволишь сохранить мне лицо. — Не думаю, что это возможно, — довольно облизнулся Алан. — Альянсу проще заменить секретаря, чем ссориться со мной. Ты же даже не влиятельный! Мате со злобы вцепился зубами Алану в плечо. Он всё ещё оставался агрессивен. — Ну уж нет. Не стоит так заигрывать со мной, женщина! — улыбнулся Алан. — Я не женщина! — оскорбился Мате. — Спорное утверждение, — Алан вышел из растерзанного окровавленного чужого зада. «Полукровка» — это слово оказалось не просто догадкой, это была реальность: недоразвитый омежий вход Мате заканчивался ничем, там не было матки, зато на члене имелись зачаточные признаки узла. В целом Мате не мог ни зачать, как мужчина, ни выносить, как женщина или омега. Он был результатом близкородственного спаривания гибридов во многих поколениях. Ничего страшного в такой особенности нет, но Мате её скрыл. А это уже проблема. Горец перестал рыдать. Худшее уже произошло. Алан знает его секрет, а значит получил над ним власть… Глухо стукнула дверь, и Мате сполз по стене на пол. Под ним потихоньку образовалась лужица из мочи и крови. Против него только что совершили насилие. Хотелось бежать, кричать, жаловаться, но это было бессмысленно. Алан находился выше в иерархии и, в отличие от Мате, по праву занимал своё место. После инцидента в детской Алан вел себя как обычно, словно ничего не произошло. То, что случилось между ним и Мате, он не считал актом насилия — лишь защитой собственных границ. Мате же стал более покладистым, но доверять этому нельзя: полукровку нельзя выпускать из поля зрения. За ним велась строгая, почти тотальная слежка. _____ Через две недели приехал Фальконе — отдохнувший, посвежевший, но всё так же грустный. Что-то было в силенизийском воздухе, что навевало тоску. Алан и сам ненавидел здешний воздух. Приближалась зима: мрачная, холодная бесконечная. Тяжело тем, кто привык к солнечным дням и свету. Тайком Алан разослал копии чертежей Фальконе в ведущие университеты Саксонии и Нового Света. Профессора признали их перспективными. Значило это одно — мальчишку с радостью примут в аудитории высших учебных заведений, Единственное, чего Алан не знал, — как отпустить мальчишку. Он так привык ощущать его присутствие: пусть не рядом, а на соседней улице, знать, что тот поел, что не мёрзнет, что у него есть всё необходимое и его лечат, когда он заболеет. Виктор называл тысячи причин, почему Фальконе нельзя оставаться в Силенезии, но настоящая была лишь одна — ОН НЕСЧАСТЕН. Всё остальное можно было исправить. Когда начали краснеть листья на клёнах, а малыш Лука сделал первые робкие шаги, Алан навестил Фальконе. Тот сидел в библиотеке над своими расчётами, но его мысли были совсем о другом. Мальчишка, кусая карандаш, смотрел куда-то внутрь себя. — Здравствуй, — поздоровался Алан. — Прости, что отвлекаю тебя от раздумий. Я пришёл поговорить. Фальконе молчал. Алан без спроса придвинул стул к столу так, что его колено коснулось колена мальчишки. — Я обещал помочь тебе выбраться из этой страны… — сказал Алан. — Вы обещали что-нибудь придумать… — возразил Фальконе. — Именно это я и имел в виду. Но до сих пор не могу решить некоторые вопросы. Например, что будет делать омега в чужой стране, вдали от близких и друзей? А самое главное — так далеко от истинного…