На перекрестке цивилизаций

Фальконе поднял голову вверх и посмотрел в глаза Алану. — Истинность — миф. Иначе бы не существовало браков по расчёту. — Но я люблю… И это истина. — Ваша любовь меня убивает. Разве это любовь? — Почему ты меня не любишь? Из-за того, что во мне течёт ненавистная тебе кровь? — В вас течёт благородная кровь Амадеев. Разве я могу за это ненавидеть? — Тогда что? Что? — Вы пришли в мою страну без приглашения. Этого мало? Алан виновато опустил глаза. Нет, не мало. От рук его друга Дика погиб старший Ансельский. Как с этим жить? Как принять то, что силенизийцы принесли горе в каждую, каждую семью в Одиссее? — Понял. В оправдание себя скажу, что я подыгрывал одиссейцам, загоняя своих же в котлы, за что прослыл бездарным воином. — Но если бы вы не пришли, так не было бы смысла в котлах, — настаивал на своём Фальконе. — А что бы ВЫ делали на моём месте? — Алан перешёл на более официальную форму обращения. — Сбежали бы как ваш отец? У Фальконе не было ответа. Ничего вразумительного не приходило в голову. Повлиять на решение такого отца, как Гастхольд, было крайне маловероятно — как и на решение Эдварда Ансельского. Делать подлости, вредить своим, казалось детской шалостью, но поступки Алана реально влияли на ход войны. Будь Гастхольд до сих пор при власти, за такое неминуемо расправились бы с сыном. Фальконе понимал, что о каких-либо «цивилизованных» методах казни и речи быть не могло. Расправа была бы жестокой. Алан тоже это знал и всё равно рисковал. — Мы оба заложники своих статусов, — сказал Фальконе. — Возможно, единственный выход — устранить главного идеолога войны. Я бы попробовал. — Давайте не будем обсуждать возможные варианты цареубийства, — резко оборвал его Алан. — То, что я застал, готовилось задолго до моего рождения, и остановить всё это убийством моего свихнувшегося отца уже было поздно. Не понимаю, зачем ВЫ меня всё время обвиняете, при этом утверждаете, что мы с вами одинаково заложники своих статусов? — Может, потому что мне больно оставаться рядом с вами, — тихо сказал Фальконе. — Чувствовать, что вы засыпаете всего в двух кварталах от меня, живёте полной жизнью, совокупляетесь со своим Ричардом… — Это ревность, — спокойно пояснил Алан. — Давай лучше поговорим о том, ради чего я пришёл. У меня есть лишь один вариант для вас. Думаю, он вам не особенно понравится. — Неужели предложите что-то хуже, чем оставаться вашим пленником? — зло улыбнулся Фальконе. — Решать, что для вас хуже, не мне, — не менее зло улыбнулся в ответ Алан. — Но предупреждаю: как омега вы крайне ограничены в своих правах. Без разрешения отца или мужа у вас нет ни малейшего права получать образование, также вам откажут в трудоустройстве. Этот запрет действует почти повсюду. Тяжкий вздох разочарования вырвался из груди Фальконе. Если то, что сказал Алан, правда, то единственный его путь — обратно в бордель. — Вы молоды и пока плохо ориентируетесь в реальном мире, Гийом, — продолжил Алан. — Как обладатель уникального тела, вы вызываете интерес у общества, поэтому ваши права всегда будут ограничены. Так как я очень виноват перед вами и, кроме того, испытываю к вам чувства, — Алан опустил глаза, пряча смущение, — хочу предложить вам вступить со мной в союз. Это повлечёт ряд неудобств для нас. Есть нюансы. Самый неприятный — вы обязаны принять силенезийское подданство. Это формальность: от вас ничего не потребуется, просто ваш паспорт будет такого же цвета, как у меня. Кроме того, вы получите определённые привилегии: благодаря моему статусу сможете взять другую фамилию на время учёбы. Так вы скроете своё родство как с Амадеями, так и с Ансельскими. О вашем подданстве будет известно только высшему руководству того университета, который вы выберете. У Фальконе неконтролируемо скатились две слезинки. Принять силенизийское подданство было не лучше, чем работать в борделе, но иных путей у него не оставалось. Лишь эти. Он почувствовал осторожное, почти невесомое касание Алана к своей щеке — и слёзы хлынули непрерывным потоком. Испуганный альфа стал судорожно вытирать их, размазывая влагу по лицу. Фальконе не выдержал и разрыдался у него на плече. Его разъедал стыд за то, что собственные эмоции оказались неподвластны, но ничего нельзя было поделать. — Не плачьте. Не плачьте… — запричитал Алан. — Не надо… Крупная рука альфы неуверенно легла на спину Фальконе, в область между лопатками, и нежно-нежно приласкала. — Мне тоже больно… Но так лучше — для вас, для меня… и для Луки. — Луки? — встрепенулся Фальконе. — Это его домашнее имя? — Да, — Алан чуть отстранил его от себя, чтобы заглянуть в глаза. Он осыпал поцелуями мокрые щеки, слизывая солёные слёзы. — Лука… наш Лукашик. Но это — только когда никого нет рядом. Для остальных он Аскольд. Такое имя вам знакомо по газетам… Только, прошу, больше не плачьте. Вы получите свою свободу. Я подпишу открепительный документ, и вы сможете принимать все решения сами. Даже вступить в новый брак вам будет позволено. — Мне можно будет подумать? — неожиданно взял себя в руки Фальконе. Алан покачал головой, крепче сжимая его ладонь: — Только одну ночь. Мне нужен ваш ответ завтра утром. В порту уже ждёт корабль. — Но вы ведь можете передумать… и вернуть меня? — Могу, — спокойно согласился Алан. — Пока вас не покроет другой, я имею право. Но не стану этого делать… если только сами не попросите. Алан резко поднялся со стула: ещё миг — и он, рыдая, теряя остатки достоинства, рухнет к ногам омеги. У мальчишки впереди целая ночь раздумий. И любое его решение обернётся для Алана болью. Кроме одного — того, в котором он согласится остаться рядом со своим альфой и сыном. Но это решение нереально. Прежде всего потому, что сам мальчишка будет против. А кроме того, Ансельские, утратив власть в Одиссее, наверняка попробуют использовать своего отвергнутого сына, чтобы давить на Алана. Альянс не допустит этого и устранит Фальконе ещё до того, как подобное станет возможным. Алан понимал: какой бы выбор ни сделал Фальконе, это принесёт лишь боль. Впереди только одна ночь. Как пережил её Фальконе — осталось тайной. Алан же почти не сомкнул глаз. Когда он проваливался в короткий сон, ему снился Гастхольд: он тянул руки к маленькому Луке, а Алан не мог воспрепятствовать — тело становилось ватным. На помощь пришел Виктор и унёс ребёнка в густой туман, а Алан оказался в зале парламента и пытался найти утерянную государственную печать. Без неё его союз с омегой будет недействителен. Судя по презрительной улыбке Мате, тот прекрасно знал, где искать пропажу. Раздался осенний гром. Лишь он в этом бреду был настоящим, всё остальное — наваждение. Рядом заплакал испуганный Лука. Перед рассветом потянулась привычная рутина: вокруг суетились слуги, из соседней детской доносились слабые капризы маленького наследника. Когда Алана причёсывали, вошёл Виктор, держа в руках ворох одежды. Алан может и удивился, но виду не подал. — Эти костюмы я взял из твоего подросткового гардероба, — объяснил Виктор. — Конкретнее… — У нас нет времени шить для Фальконе новую одежду. То, что есть у него в наличии, не подходит для студента. Алан не мог судить о богатстве гардероба Фальконе. Предположительно, у мальчишки был скудный выбор одежды, но голым он не ходил и не мёрз. — Они не слишком старомодны для него? — озадачился Алан. — Хорошие вещи не бывают старомодными, — возразил Виктор, с лёгкой улыбкой. Перед завтраком Алану принесли письмо. Фальконе потрудился написать его сам. Это была короткая записка: «Если предложение мистера Президента остаётся в силе, то я его принимаю». Подписи не было, хотя раньше у Фальконе она была красивой и удивительно длинной, занимала почти полстраницы. Но это было давно — тогда он ещё носил фамилию Ансельский. Теперь его регалий вряд ли набралось бы на одну строку. Виктор выхватил записку из рук сына, мельком пробежал по ней глазами и сразу отправил в архив. Наверное, Алану стоило пригласить будущего мужа на обед или напроситься к нему. Это бы подарило им некоторое время вместе. Но учитывая их общую историю, Алан счёл это неуместным. После обеда, который подали заранее и в правительственном дворце, и в особняке Фальконе, Алан переоделся в костюм для езды. Торопливо оседлал свою лошадь и подготовил кобылу для омеги. С тяжёлым грузом на сердце он отправился в путь. Консумация брака. Весь предыдущий вечер Фальконе провёл в библиотеке, в отделе «Семейное право», где ряды книг заметно поредели. Это Алан позаботился о своём омеге, убрав всё, что могло ранить его лишними сведениями. На полках оставалось не больше десятка томов. Фальконе бегло пролистал «Анатомию омеги» и отложил её в сторону: после собственной беременности он вряд ли узнал бы там что-то новое. Зато старинные фолианты «Семейного кодекса» его увлекли, особенно разделы, где встречалось слово «консумация». По всем признакам Фальконе подходил под эту унизительную процедуру: чистокровный омега, вступающий в первый брак с не менее чистокровным альфой. Ему предстояло доказать своё право на альфу в постели. Возможно, не наедине. Возможно, при свидетелях. Эта мысль вызывала тошноту и холод в животе. Вероятно, ответы были в книгах, которые Алан велел спрятать, — там наверняка имелись подробности, с картинками, с непристойной ясностью. Но его от этих «подробностей» берегли. Оказавшись за городской чертой, Алан притормозил коня. Его осанка — величественная, даже с поправкой на высокий статус, — сразу привлекала взгляды. Фальконе тоже вынужден был сбавить темп, переходя с галопа на рысь. Мысли не давали ему покоя: как у такого невзрачного альфы, как Гастхольд, мог родиться столь безупречный сын? Влияние благородной крови Амадеев, разумеется, следовало учитывать. Но почему же тогда все остальные сыновья Алана, рождённые от не менее знатных омег, унаследовали лишь мерзкие черты своего альфы-отца? Эти опасные, почти крамольные мысли заставили задуматься Фальконе. Алан, перехватив его озадаченный взгляд, весело подмигнул и, словно угадав ход размышлений, крикнул: — Не бери дурное в голову! Посреди густого леса Алан остановил коня и предложил Фальконе спешиться: — Тебе стоит пройтись. Иначе заболит спина. Ты ведь давно не сидел верхом. Фальконе послушно соскочил с кобылы. — В детстве я думал: когда вырасту, буду делать, что захочу… — это были его первые слова в тот день, обращённые к жениху. — А на деле приходится делать как раз то, чего меньше всего хочешь, — грустно улыбнулся Алан. Он протянул руку и увёл спутника с пыльной дороги на блеклую траву. — Жизнь редко похожа на ту, что мы рисуем в воображении, правда, Гийом? — Не похожа… — тихо согласился тот. Алан опустился в ворох опавших листьев и утянул за собой Фальконе, целуя его в губы так нежно, будто боялся спугнуть. — Что вы делаете, мистер Президент? — испуганно выдохнул Фальконе. — Грешу перед свадьбой! — довольно усмехнулся Алан и, облизнув губы, добавил: — Всегда мечтал ослушаться церковь и взять себе немного подпорченного омегу. — Я тоже ненавижу попов, — признался Фальконе и, в подтверждение, ответил на поцелуй. Алан возбудился, поцелуи его стали жаркими; он скользнул губами к шее, туда, где под тонкой кожей бился уязвимый пульс. Вдохнул глубже. Теперь у них был один аромат на двоих — горький, свежий, с привкусом осенней листвы. Не нужны брачные узы, чтобы почувствовать себя единым целым. Может, это рождение Луки так связало их? А может, просто совпало: Фальконе взрослел, и его запах менялся. Как бы ни тянуло, Алан не стал покрывать омегу в лесу, хотя желание было острое. Недавнюю близость скрыть от церковников непросто, а такое они могли счесть оскорблением. Президенту не отказали бы в венчании, но признают ли брак законным? Алан уже не мальчик, чтобы создавать себе лишние проблемы. Солнце клонилось к закату. Совсем близко показался старый хутор, увитый пламенеющим диким виноградом. Среди покосившихся избушек возвышался такой же неуклюжий, потемневший от времени храм. Алан натянул поводья. — Ну вот… — прошептал он. — Ты веришь, что хорошие дела после заката не делаются? — Я родился после заката… — тихо ответил Фальконе. — Как бы там ни было — с Богом. Алан подал ему руку, помогая спрыгнуть с кобылы. Их уже ждали люди в длинных чёрных плащах. Молодые, с выправкой, они сразу выдали своё предназначение. Фальконе догадался: это личное войско Алана. В одной из избушек был накрыт стол, и они наспех перекусили. Потом Алан предложил Фальконе смыть с себя дорожную пыль в бане у озера. Фальконе был рад согласиться на что угодно, лишь бы оттянуть неприятное мероприятие, если уж невозможно его полностью отменить. На помощь ему пришёл низкорослый слуга — исключительно вежливый и услужливый. Пока Фальконе сидел в парилке, Алан плавал в холодном озере. Потом они менялись, избегая публичного контакта. Край озера был устлан сплошным красно-жёлтым ковром из опавших листьев, и Фальконе отбрасывал в сторону этот надоедливый покров. Он плавал долго, до тех пор, пока ноги не начинало сводить судорогой, а затем возвращался греться в баню. Всё это время его не покидало ощущение напряжённого присутствия возбуждённого альфы. Казалось, случайной близости не избежать. Но Алан сдержался и показал себя настоящим аристократом. Сколько ни оттягивай, остановить неизбежное ещё никому не удавалось. Фальконе понял, что его время пришло, когда маленький слуга принёс костюм — совсем обычный, не праздничный, а повседневный, но сшитый из дорогой серой ткани и безупречно скроенный. Такие он носил когда-то давно, в той жизни, где его звали Гийомом Ансельским. Ткань хранила едва уловимый аромат Алана — не нынешний, зрелый и властный, а тот, юный и беззаботный, с которым Фальконе никогда не был знаком. Он уже давно привык к чужой одежде и почти перестал испытывать ту брезгливость, что мучила его раньше. Одежда нужна, чтобы прикрыть тело и не мёрзнуть; думать о том, кому она принадлежала, опасно: её не вернуть прежним хозяевам. Так же, как не вернуть и вещи самого Фальконе, когда-то бывшие частью его роскошной жизни. Удивительно, как мало значило для него потерянное материальное — и как мучительно он ощущал потерю людей, близких сердцу. Аромат юного Алана вернул Фальконе частичку той былой его беззаботности и уверенности. Белая рубашка, хрустящая, словно снег на морозе, приятно обволакивала чистое тело. Невысокий слуга прислуживал Фальконе, подставив для удобства кривоногий стульчик-лесенку. С особой тщательностью он расправлял каждую оборочку и каждую складочку на скромной, но изысканной в своей простоте рубашке. Судя по всему, эта работа доставляла ему удовольствие. Служка ловко спрыгнул со стульчика и вернулся уже с шейным платком. Затем настала очередь серебряной заколки, которой он закрепил чуть влажные волосы Фальконе на затылке. Когда омега был полностью облачён в костюм, слуга обошёл его по кругу, оценивая результат: — Нереально прекрасен, — заявил он без малейшего подобострастия. — Это факт. Деревянная церквушка, в которую Фальконе пришёл самостоятельно, без сопровождения, хранила в каждой своей доске, в каждой статуэтке память о предках Алана — а значит, и Гастхольда. На потускневших стенах просматривались лики святых, часто срисованные с силенизийских правителей из рода Кромвелей или Диксонов. В белобородом старце Фальконе узнал Георга Кромвеля, прапрадеда Гастхольда, из учебника по истории. Под скрипучим дощатым полом находилась усыпальница правителей. Фальконе не мог её видеть, но знал о ней из тех же учебников. Здесь веяло древностью и ладаном, миром мёртвых и обретённым покоем. Фальконе был слишком юн для этого места, слишком живой. Его присутствию противились даже свечи, трещавшие и шипевшие, словно змеи. Алан уже ожидал у алтаря, преклонив колено, он шептал слова молитвы(?). Или Фальконе так показалось, ибо он не замечал особой набожности в своём будущем супруге. Алан обрадовался ему, как ребёнок, потому что до последнего не был уверен, что тот пойдёт до конца и не сбежит. Громкой поступью вошёл священник, что-то говорил, начиная разговор издалека. –Ты, Крук, не в парламенте. Начинай обряд без церемоний, — грубо оборвал его Алан. Фальконе, широко раскрыв глаза, с изумлением уставился на своего избранника. Мистер Президент — и глумится с церкви? И ещё одет так небрежно, неподобающе, без пиджака. Распахнутая на верхние пуговицы рубашка открывала грудь почти до середины. Там виднелось нечто знакомое — когда-то дорогое для Фальконе, а потом отданное его мучителю. Это был «Куриный Бог», заключённый именитым ювелиром в узорчатую золотую оправу. Церковник ускорился. Он говорил быстро, но вполне понятно, раздавая наставления о предстоящей ночи и будущей семейной жизни. В его глазах сверкал лукавый огонёк. «Да они оба глумятся!» — мелькнуло у Фальконе. Люди в чёрных плащах стали свидетелями их клятв — слов, которые вынудили произнести и Алана, и его самого. И всё же в тот миг Алан казался удивительно искренним. Церковник протянул будущим супругам одну чашу с вином. Алан сделал большой глоток. Фальконе же никак не мог решиться: казалось, стоит пригубить — и всё вернётся обратно. — Тебе не обязательно пить, просто слегка коснись губами, — тихо подсказал Алан. — Вино и правда отвратительное. Собравшись, Фальконе всё-таки сделал маленький глоток. Горькая тёмная жидкость обожгла горло, но вскоре по телу растеклось непривычное тепло. Затем настал черёд подписей. Алан поставил свою быстро и уверенно. Фальконе замешкался, и сердце альфы болезненно сжалось: в эту секунду он пережил ужас. Лишь когда под размашистой подписью Алана появилось неуверенное «Фальконе Амадей», напряжение отпустило. Люди в чёрном неуместно зааплодировали, ввергнув Фальконе в смущение. Алан спрятал его в своих объятиях и тихо шепнул: — Не бойся, мой хороший! Этих придурков не будет в нашей спальне. — А кто будет? — испуганно спросил Фальконе. — Я добился у парламента, чтобы присутствовал всего один человек вместо целой делегации. Прости, что не успел полностью отменить этот закон, — Алан поцеловал Фальконе в лоб и это было щемительно искренне. — Не волнуйся заранее, наш свидетель плохо слышит и ещё хуже видит. Он носит вот такие толстенные стёкла на очках! Фальконе всё равно остался недоволен. Меньше всего ему хотелось совокупляться при свидетелях. Статья 2. Семейного Кодекса Силенезии Пункт 2/5 1. Влиятельные альфы и омеги не вправе заключать тайные союзы, минуя установленные церковные или юридические процедуры. 2. Каждый зарегистрированный брак подлежит обязательной консумации с целью недопущения допуска к семейной жизни лиц, неспособных к воспроизводству потомства. 3. Омегам, проявляющим строптивость или отказ от исполнения брачных обязанностей, уполномоченные лица обязаны разъяснить: а) их общественный долг перед государством и нацией; б) недопустимость уподобления животным, вступающим в половую связь вне санкции общества. 4. В отношении омег, систематически уклоняющихся от исполнения положений настоящего Кодекса, допускается применение мер принуждения, вплоть до их исключения из брачного процесса. Прошлой ночью Фальконе перечитал эту статью несколько раз. «Уподобляются животным…» — значит, он сам в глазах государства ничем не отличается от скота? «Общественный долг…» — а его собственные желания, страхи, выбор — не имеют цены. Но хуже всего звучало это стерильное «выключаются из процесса». Какого ещё процесса? Жизни? Семьи? Общества? Нигде не пояснялось. И именно в этом заключался ужас: размытая формулировка позволяла властям делать с омегами всё, что угодно и при этом оставаться «в рамках закона». Фальконе понял, куда пропали омеги из Силенезии. А ведь беты и гибриды жили себе без подобных законов. Никто не заставлял их «доказывать способность к размножению». — Ну же, улыбнись! — Алан, заметив отстранённость Фальконе, попытался приободрить его. — После всего, что тебе пришлось пережить, это ведь такая мелочь! Думай о будущем… о том, чем ты займёшься в университете. Ты уже решил? — Я хочу строить мосты, — уверенно сказал Фальконе. Алан искренне обрадовался такому ответу. Фальконе, несмотря на своё происхождение и власть, мечтал не разрушать и завоёвывать, как было принято в кругу влиятельных, а создавать и строить. По дороге в спальню Фальконе трижды тяжко вздохнул, и Алан почувствовал себя ещё большим мерзким предателем. Этот закон следует отменить! В просторной спальне горело лишь три красные свечи, давая тусклый свет. Это хорошо. В полумраке мальчишке будет легче расслабиться. О себе Алан не думал. Ему доводилось заниматься сексом и при свидетелях. Он даже получал удовольствие. Правда, тогда речь не шла о консумации! Государственный свидетель, большой и неуклюжий альфа, дремал над раскрытой книгой — что, впрочем, опровергало слухи о его слепоте. Стол, за которым он сидел, почти полностью преграждал выход, и новобрачным пришлось протискиваться в спальню. — Позаботились, чтобы омега не сбежал, свидетель Сысой? — ухмыльнулся Алан, вызывая негодующий взгляд чиновника. — Это, господин Нотариус, — представил он чиновника Фальконе. — Надеюсь, у вашей супруги, госпожи Нотариус, по вечерам не болит голова? В ответ из глаз чиновника посыпались невидимые ядовитые стрелы, которыми он, наверняка, убил бы Алана, будь у него такая возможность. Фальконе, сгорая от стыда, торопливо проскочил к кровати и нерешительно присел на её край. В его глазах читались ужас и одновременно обречённость. Алан и сам был готов провалиться сквозь землю, но, будучи влиятельным альфой, быстро взял себя в руки. Он тоже сел рядом так, чтобы смотреть Фальконе в лицо и одновременно прикрыть его спиной от чиновника. Ему хотелось, чтобы омега перестал чувствовать себя так паршиво. — Закройте глаза, мистер Амадей. Закройте, — прошептал Алан. — Так будет легче. Фальконе опустил свои длинные ресницы. Нет, не стало легче! Стыд, словно жёг изнутри. Алан аккуратно снял с него пиджак. Послышался противный скрежет тонкого пера по бумаге. Дотошный бюрократ что-то писал. Алан расстегнул несколько пуговиц на рубашке Фальконе и притронулся губами к его соску. — Если не будете вырываться, у меня получиться прикрыть вас своим телом. — шепнул Алан. Фальконе кивнул. Он будет вести себя прилично, насколько сможет. Алан быстро скинул с себя одежду и почувствовал насколько он беззащитный в присутствии постороннего человека. Увы, такова его человеческая природа! На кровати не было ничего, чем бы можно было прикрыться, только маленькая подушка в углу. Алан медленно оголил Фальконе выше пояса. То что было ниже снял резко, чтобы не растягивать его страдания. Член омеги стоял, видимо из-за действия того пойла, что он выпил в храме. Алан раздвинул Фальконе ноги как можно шире и ввёл внутрь него свой палец. Он чувствовал сдавленное сопротивление анальных мышц. Для мальчишки это было слишком резко. Ничего! Уже начала выделяться густая смазка. Алан ожидал. Не было особого смысла спешить, причиняя омеге ненужную боль. Он с особой внимательностью обследовал каждую неровность внутри, оставленную там тяжёлыми родами. Все эти раны были аккуратно приведены в нормальное, правильное состояние щепетильным доктором Глеем так, чтобы альфе было удобно. Альфе! Алан поцеловал супруга в пах в благодарность за терпение, за страдания, за то, что он подарил ему сына. Неожиданно его пальцы наткнулись на нечто плотное. Это и был тот самый предмет, который будет беречь его омегу от нежелательной беременности в дальнейшем. Несмотря на яркий стыд и неудобство, Фальконе раскрылся максимально хорошо и, по мнению Алана, был готов принять в себя тяжёлый узел альфы. Он начал осторожно входить в омегу, проталкиваясь внутрь по сантиметру. Стенки омежьего входа, не видевшие ни единого члена после родов, напряглись под натиском альфы, и Фальконе невольно попятился назад, подальше от источника боли. Алан положил руку ему на живот, чуть выше члена, и насильно прижал к кровати. Мальчишка забыл о своём недавнем обещании вести себя прилично, он испытывал болезненность. Алану остановился. Со стороны казалось, что ничего между ними не происходит. На самом деле Фальконе привыкал к огромному члену внутри себя, к болезненному чувству натяжения стенок собственного ануса. По мере того, как боль Фальконе начала притупляться и стала почти незначительной, супруги установили зрительную связь. Их чувства, ранее имеющие вид чего-то нереального и бескрайнего начали оформляться в нечто более понятное. И, кажется, Фальконе начал это осознавать. Позади нетерпеливо закашляли. Чёртов бюрократ оказался невежлив. Что ещё ему нужно? Алан знал что. Старая канцелярская крыса посчитала неуместным (даже аморальным) проявление альфой сострадания к своему омеге! Этот кашель был своего рода предупреждением, что брак может быть признан недействительным. Из-за бестактного поведения чиновника Фальконе чувствовал себя опозоренным (в который раз за сегодня!). До боли кусая себя за запястье, он пытался заглушить неприятное чувство. Алан бросился лихорадочно вылизывать места укусов, одновременно сделав первый толчок. Он осознавал, что рановато, но решил дальше не злить чиновника. Поквитается с ним при случае. Фальконе болезненно сжался. Кашель позади прекратился и быстро-быстро заскрипело перо. Алан двигался в тесном пространстве омежьего лона, вызывая в дальнейшем заинтересованность самого омеги. Кажется, тот получал удовольствие: неправильное, постыдное, под действием вещества. Ореолы маленьких сосков Фальконе соблазнительно припухли. Алан нежно ворчал, жадно всасывая их. И это нереально заводило. Его чувства стали намного ярче, чем когда-либо, чем во время секса с тем же омегой, но только до родов. Кажется об этом его предупреждал Глей? Фальконе непроизвольно начал двигаться навстречу, но Алан его придержал. Рано. Кончиком своего члена он раздражал сначала простату, а потом закинув ноги Фальконе себе на плечи, добрался к омежьему входу, туда, где так много нервных окончаний. У Фальконе не осталось иного выбора, как получать удовольствие, и он, крепко сцепив зубы, давил в себе предательские стоны. А хотелось кричать. Но излишняя заинтересованность омеги в сексе не приветствуется чиновниками. Алан своими губами ловил губы Фальконе, чтобы поймать его стон, поглотить собой. Чтобы не сделать бюрократическую процедуру слишком личной, наполненной страстью. Не хотел, чтобы сухой чиновник стал свидетелем их чувств. Алан нашёл губами тонкую пульсирующую жилку на шее у супруга, которая во время близости приобрела бордовый оттенок. Нежно лизнул её языком. — Нет! — испуганно вскрикнул Фальконе, только теперь догадавшись к чему идёт дело. Его тело болезненно напряглось, сопротивляясь. Он не давал согласие! А Алан не предупреждал! — Нет! Нет! Нет… — умолял Фальконе, не понимая, что в этом уже нет никакого смысла: Алан проваливался в глубокий оргазм. Фальконе сначала вздрогнул, а затем закричал от боли. Алан обнажил клыки и вонзил их в тонкую омежью венку. Фальконе сопротивлялся, пытался вырваться, ударить Алана, не дать ему сомкнуть клыки, но тот держал его крепко, не позволяя ни на мгновение вырваться. Внутри Фальконе набухал альфий узел, растягивая его до предела, а кровь отравлял особый секрет из подклыковой железы альфы. Фальконе орал, взывая к рассудку Алана, но было тщетно — слишком поздно. Позади послышалось раздражённое шевеление. Он заставил себя замолчать, но чиновник всё равно вскочил со своего места, зажал ему голову и втиснул в матрац. Было унизительно, было больно, и что хуже всего, Алан не мог постоять за него, находясь в полубессознательном экстазе. Разомкнуть клыки тоже не представлялось возможным: нарушение естественного течения процесса могло привести к кровотечению. Фальконе закрив глаза, чувствуя, как по его шее стекает что-то тёплое и вязкое. Жуткая безнадёга и ощущение обречённости накрыли его с головой. Теперь он был не просто женатым — он меченый омега. Навеки принадлежал Алану. А Алан — его альфа. Паника. Ужас. Бессилие. Необратимость. В современном мире очень мало меченых пар, особенно среди влиятельных. Фальконе о них почти ничего не знает. Только то, что альфа способен пометить одного омегу за свою жизнь, а омега, наоборот, может перебить метку с другим альфой много раз. То есть омега в лучшем положении, но в любом случае метку ему носить до конца. Наверное, Алан слишком его любит, раз решил использовать с ним свой единственный шанс. Вот Ансельские живут без всяких меток. И Гастхольд Великий тоже. Чертова канцелярская крыса наконец отстала. На смену паническому ужасу пришло спокойствие. Милостивая природа компенсировала ту боль, что была вначале, неземным удовольствием. Внутренние спазмы, вызванные давлением жёсткого члена Альфа, растекались волнами по всему телу. Несколько раз супруги проваливались в полузабытьё, но не желали разрывать эти цепкие узы. Губы, подбородок и шея Алана были испачканы тёмной кровью и секретом из подклыковой железы, однако это не мешало Фальконе целовать своего обидчика с особой страстью, несмотря на жгучие раны на губах. Узел спал не сразу. Примерно час был у них, чтобы почувствовать друга друга до конца, пережить не один оргазм и не два, а целые волны оргазмов покороче и подлиннее. Потом они приходили в себя, быстро дыша, как после пробежки, но не отводя глаз друг от друга. Чиновник проявлял нетерпение, громко вздыхая и стуча канцелярскими принадлежностями. Фальконе не хотел отрываться от альфы и знал, что Алан тоже не желает этого. Но дело было сделано — это ясно показывали действия чиновника, и они больше не могли оставаться вместе при его присутствии. Первым отстранился Алан. Он альфа и морально сильнее; возможно, нагота начала его тяготить, и он потянулся за рубашкой. Фальконе тоже захотел подняться, но твёрдая рука альфы преградила ему путь. — Нет… Нельзя. Сейчас тебя осмотрит доктор. Таков регламент. Прости. Фальконе с изумлением смотрел на то как медленно, с педантичной аккуратностью Алан застегивает пуговицы на своей рубашке, и был готов рыдать от унижения. Чёртовы регламенты! — Тебе нужно перетерпеть, — сказал Алан. — Тут нет другого выбора. Через это проходят все омеги, вступающие в брак. И наши отцы тоже это пережили. А за метку не беспокойся. Будет слишком противно, найдёшь себе кого-нибудь и переспишь. Перекроешь мой запах другим… «Нужно перетерпеть… Нет выбора… Перекроешь мой запах…» — колокольным звоном прозвучало в ушах Фальконе.