На перекрестке цивилизаций

Фальконе свернулся калачиком на простыне, насквозь пропитанной выделениями: спермой, кровью и потом. Казалось, такого унижения он ещё не испытывал. Но нет… испытывал. Ещё как испытывал! Доктор Глей не заставил себя долго ждать, но те минуты до его прихода тянулись бесконечно. Мудрый лекарь принес с собой плащ и прикрыл им Фальконе. Только после этого он измерил пульс и потрогал лоб. Глубокая, кровоточащая рана на шее вызвала у него изумление. В своей практике он редко сталкивался с мечеными парами и ещё реже — с обработкой меток на шее омег. Правда, всего два раза, и это было задолго до рождения Алана. Глей не мог поверить, что альфа столь высокого статуса совершил настолько нелепый для их круга поступок. Метка только добавляет проблем паре, преимуществ от неё нет. Разве что подтверждает какую-то неземную любовь. — Думаю, здесь всё ясно, Сысой, — заявил Глей. — Брак консумирован. Теперь прошу оставить нас в покое. Чиновник не сдвинулся с места. — Протестую! — возразил он. — Вы его не осмотрели. — Может этот омега порченый или предохраняется? Фальконе натянул плащ до самого подбородка, будучи уверен, что не разочарует толстошеего Сысоя. Если тот решится провести осмотр, то обязательно увидит следы его грехопадения. Но Глей не собирался подпускать чужого альфу к своему подопечному. — Посмею донести до вашего ведома, «уважаемый» Сысой, вчера мистер Президент подписал ряд новых законов. Среди них есть один, касающийся данного случая. Теперь запрещено проверять омег на «порядочность». Только альфа может решать насколько порядочен его омега. Или мистер Президент дал вам личное разрешение на осмотр? — И всё же, я не слишком уверен в чистоплотности данного омеги, — настаивал на своем чиновник. — Я знаю, что он давно испорченный и не пригоден для семейной жизни, но обязан убедиться, что мальчишка хотя бы не препятствует зачатию. — Вам не нравятся новые законы? — с притворным удивлением спросил Глей. — В таком случае… Напустив на себя вид сурового, но очень доброго дедушки, доктор обратился к Фальконе: — Закройте уши, сынок! Рано вам ещё слышать такие речи. Почти ребёнок, же… Фальконе делано прикрыл уши ладонями. Эта мера не помешала ему всё прекрасно слышать. Но, кажется, лекарь был вполне удовлетворён. — Что ж, не я это начал, но я это закончу! — сказал Глей чиновнику. — Не ранее, как вчера ваша достопочтенная супруга изволили сделать аборт… — Ну, моя супруга не омега. Вольна делать со своим телом, что пожелает. Но если виновна, то наказывайте. Будет другая жена, ещё лучше, — разразился довольным смехом чиновник. — Другая жена у вас появится не ранее, чем через пятнадцать лет, — щёлкнул пальцами Глей. — Ровно столько наказания получит чиновник, который не чтит закон. У меня есть информация, что газета с новыми законами лежала у вас в кабинете ещё вчера, но вы всё равно подписали разрешение на аборт своей жене. Замечу: клиники периодику не получают и не могли знать об изменениях. А вы не могли не знать! Ситуация кардинально поменялась в противоположную сторону. Ещё минуту назад безызвестный чиновник по имени Сысой имел власть над самим Президентом, а теперь простой доктор угрожает ему. — Я понял! — зашипел чиновник. — Вы меня подставили! Но я не буду молчать… — Конечно, вы будете молчать, — заявил доктор. — В ваших интересах молчать. Итак, подписав нужные документы, вы вернётесь домой к своей жене. В данный момент она готовит к ужину перловый суп. А завтра, в пятницу, по старой привычке, вы посетите свою любовницу, от которой имеете сына-альфу. Государство не одобряет подобных связей, но вы уже девять лет игнорируете это. Наши правители — и бывший, и нынешний — всегда были милостивы к вам и закрывали глаза на некоторые ваши слабости. Но всё может измениться. Молодому правителю не понравится, что его супруг не получил своевременную помощь по вашей вине. — Перловый суп… Перловый суп! — грозно зарычал Сысой. — Ишь ты! Зря я тебя недооценивал, мерзкий докторишка! Глей и не думал отвечать невоспитанному чиновнику — его больше беспокоила рана на шее омеги. Из-за неприлично разошедшихся краёв она выглядела весьма угрожающе. Доктор аккуратно очистил рану от крови и оценил её состояние. Оно оказалось вполне удовлетворительным и не требовало швов: достаточно было сопоставить края и закрепить их пластырем. Шея у омег — довольно нежное место, лучше лишний раз не тревожить. — Маленькие альфы во время игр часто травмируют друг друга, и многие имеют шрамы там, где у омег обычно метка, — пояснил доктор. — Это называется первичная садка. Когда ваш шрам посветлеет и станет незаметен, можно будет не прятать его под воротником рубашки. Скажете, что травмировались в детстве — это правдоподобно. Никому в голову не придёт, что такой молодой омега может быть меченным. Сысой перестал шуршать бумагами и прислушался к разговору. Глей грозно вскинул бровь и продолжил… — По прибытию вам следует показать рану врачу. Также я должен предупредить вас о некоторых изменениях, связанных с меткой. Ваш естественный запах изменится и станет таким же, как у вашего супруга. Хотя, кажется, это уже произошло без всяких меток. Теперь вы — две половинки одного целого. Вступать в новые контакты с альфами вам не рекомендуется хотя бы полгода, пока метка окончательно не заживёт. На бет и омег эта рекомендация не распространяется: с ними можете спариваться сколько душе угодно. –Альфа тоже ограничен в сексуальных контактах? — поинтересовался Фальконе. — Что будет происходить между ним и другими супругами? — Милый… Вас никогда не должно волновать, с кем спит ваш супруг. Он влиятельный альфа, и только ему решать, с кем вступать в связь. Брак Алана с Ричардом не аннулируется из-за вашей метки, и он может заключать сколько угодно новых союзов. Вы — нет. Но за вами остаётся право аннулировать этот брак, вступив в новый союз. Алан права на аннуляцию не имеет. Я не знаю, к чему приведут ваши отношения — к добру или к худу, — но мой совет таков: живите, как живётся. Доктор закончил обрабатывать рану, но встать омеге не позволил. Ждал, когда Сысой покончит с документацией и освободит их от своего присутствия. Чиновник всё-таки подгадил новобрачным и признал брак консумированным условно из-за строптивости омеги. Это значит, что Алан может вернуть Фальконе обратно в семью когда угодно. Только возвращать уже некуда. У Фальконе нет другой семьи, кроме Алана. — Теперь мди прогуляйся, сынок, — велел доктор. — Иди! А я ещё немного поработаю. Фальконе встал и тут же опёрся на изголовье кровати: кружилась голова и немного шатало. Кое-как он привёл себя в порядок и сделал несколько неуверенных шагов. Внутри всё ныло от недавнего жёсткого траха. Удивительно, но ему не было противно, наоборот, он был сыт. Впервые за долгое время он не чувствовал внутри себя пустоту. Бледный, уставший и немного напуганный Алан ожидал его в коридоре. Здесь не было ни одного стула, и альфа терпеливо стоял, упёршись локтями на подоконник. — Как ты? — коротко спросил он. — Как видишь… — ответил Фальконе. Им обоим было немного стыдно от того, что произошло совсем недавно. У Фальконе даже щёки покрылись ярким румянцем. Алан приблизился к нему впритык и отодвинул воротник его рубашки, оголив ещё свежую метку. Нечто ужасающее, глубокое и рваное было приведено в нормальный вид доктором Глеем и скрыто марлевым пластырем, пропитанным медицинским клеем — Больно? — спросил Алан. — Больше нет. — Прости, я не смог взять над собой контроль. Знал, что могу навредить… Но не смог… — Это уже не важно, — махнул рукой Фальконе. — Я так и не подарил тебе ничего к обряду… — разочаровано сказал Алан. Фальконе пожал плечом. Какие теперь подарки? — Наверное, мне стоит передать тебе какую-то семейную реликвию или драгоценности? — Зачем мне ваши реликвии? — пренебрежительно спросил Фальконе. — Тогда что? Неужели у вас совсем нет желаний? — Есть одно, — опустил глаза Фальконе. — Я хочу увидеть Луку. Но знаю, это невозможно… Как же Алан мечтал это услышать. С того самого дня, когда малыш Лука появился на свет. Так важно знать, что они с сыном больше не одни. Их теперь трое. — Почему невозможно? Лука здесь… Здесь… Он в соседнем домике. Виктор присматривает за ним, — голос Алана дрожал. — У вас есть одна ночь… Ночь… Целая ночь! Фальконе не рассчитывал на такую щедрость. Максимум надеялся, что ему позволят увидеть малыша издали и на протяжении нескольких мгновений. Алан точно не врёт? — Вы очень щедры ко мне, мистер Президент, — совсем официально ответил Фальконе и склонил голову в лёгком поклоне.

***

Алан сдержал своё слово. Это самое малое, что он мог сделать для Фальконе. Если бы понадобилось, он сам бы приполз на коленях, принёс бы своего сына в зубах… Если бы Фальконе только пожелал. Но Фальконе ничего подобного не желал… Виктор прижимал к себе малыша и был крайне недоволен. Пользы от этих мимолётных встреч мало — только боль. — Президент здесь — Я! — гаркнул Алан, выставляя отца за дверь. В тот момент Фальконе охватил ужас. Страх, что Алан поддастся влиянию Виктора, овладел им. Внешне он сохранял спокойствие: гордая осанка, высоко поднятая голова. Даже сейчас он не имел права на человеческие эмоции. Алан передал малыша лично в руки Фальконе и больше не стал обременять его своим присутствием. Этим двоим — отцу и сыну — есть что сказать друг другу… или просто помолчать. — Па… — тихо произнёс Лука. Странным образом малыш в незнакомом ему человеке признал отца. Фальконе зарылся лицом в мягкие, белоснежные кудри Луки и втянул их аромат: незнакомый, чужой. Малыш пах совсем не им, а только молоком своих кормильцев. — Па… — вновь послышался голос Луки. Невзирая ни на что, малыш чувствовал своего отца. Дети всегда знают больше, чем думают взрослые. Намного больше. — Всё равно ты мой, — шепнул Фальконе. — Хороший… Признал меня? Тем временем, за дверью детской комнаты Виктора охватила паническая атака. Он, как невменяемый, пытался ворваться обратно, неистово повторяя Алану: — Я знаю… Знаю… Он его задушит… Мы потеряем Луку… Алану пришлось применить силу, навалившись на омегу и не дав ему совершить задуманное. — Кто хочешь, только не Фальконе! Слышишь? Ты меня слышишь? — сквозь зубы шипел Алан. — Не смей так думать о нём! — Я не только думаю! Я ЗНАЮ! Если бы меня оставили с тобой маленьким, я не знаю, что бы я сделал. — Вот видишь — не знаешь! — оголил зубы Алан. — НЕ ЗНАЕШЬ! А если бы задумал что-то плохое, обязательно ЗНАЛ бы! Ты видел во мне Гастхольда и ненавидел за это. Фальконе не может видеть во мне Гастхольда! — Причём здесь Гастхольд? — огрызнулся Виктор. — Нет в тебе ничего от Гастхольда… — Заткнись! — прошипел Алан и сильно сжал шею Виктора. — Замолчи… Мне плевать кто из твоих насильников мой отец. Уволь меня от этой правды! Виктор вырвался из крепких альфьих рук, изумляясь той силе, которую применил его собственный сын против него. Он тяжело дышал, собирая свои эмоции воедино: спор зашёл слишком далеко, и ему казалось, что Алан совсем не понимает… Доктор Глей с бессменным саквояжем подоспел вовремя. Лекарство подействовало на Виктора почти сразу: он стал покорным и безвольным, молча поплёлся за доктором, оставив львиную долю своего беспокойства Алану. Тот же, как и год назад, во время рождения Луки, остался сидеть под дверью. Вёл себя очень тихо, боясь выдать себя, и одновременно прислушивался, что происходит в детской. Он слышал тихий ласковый шёпот Фальконе, детский смех и гуление малыша, а иногда даже плач и едва различимый напев колыбельной. Алан, сидя в самой неудобной позе, испытывал чувство умиротворения от этих звуков. Ещё год назад он страшился остаться без Фальконе. А теперь у них есть общий сын — альфа. Стрелки настенных часов двигались неумолимо быстро. К утру у Алана затекла поясница, но он был готов терпеть что угодно, лишь бы продлить эту ночь до бесконечности. Когда часы пробили шесть раз, Алан ощутил необычайную грусть. Он впервые понял: расставание — это так тяжело. В детской послышался тяжёлый вздох Фальконе. Он тоже грустил. Засуетилась пробудившаяся от сна челядь. Алан поднялся на ноги, чтобы размять затёкшие мышцы, и заглянул в детскую. В углу тускло мерцала керосиновая лампа, а за окном уже дребезжал рассвет. Фальконе сидел на скомканной постели и разочарованно всматривался в тающую мглу, не в силах остановить время. На его руках спал Лука, крепко прижимаясь к плоской груди. Даже во сне малыш боролся за своё право на отцовское молоко: маленькие острые коготки расцарапали Фальконе сосок до крови, но добыть ничего не удалось. Хныканье ребёнка было жалостным, душещипательным. — Мне нечего ему дать, — не скрывая слёз, пожаловался Фальконе. — Ничего нет… — Я бы не позволил тебе кормить, даже если бы там что-то было, Фальконе, — твердо заявил Алан. — Ребёнок уже большой. А когда был совсем маленький — ты был слишком слаб. Алан никогда ранее об этом не задумывался, но, наверное, пришло время. Больше нет жизненной необходимости кормить Луку чужим молоком. Фальконе никогда не скажет, но ему больно от того, что Лука пахнет чужим омегой. — Нужно идти, — напомнил Алан. Он повернулся к стене, чтобы не стать свидетелем болезненного расставания. Конечно, Фальконе слишком воспитан, чтобы позволить себе рыдать. Это он сделает, когда останется наедине с собой. Первый их семейный завтрак должен был стать и последним. Аппетита не было. Зря Алан упрашивал съесть Фальконе хоть что-нибудь перед дорогой. Тот нехотя откусил лишь кусок яблока. Алан же довольствовался черным, горьким как это утро, кофе. В морской порт ехали вместе. Сидя рядом на заднем сидении автомобиля, оба старались не смотреть в глаза друг другу. Алану ничего не стоило попрощаться со своим супругом сразу после завтрака, но он всё продлевал и продлевал эту агонию. Он никогда не смирится! Никогда! — Можешь пообещать мне хоть изредка писать? На зимние праздники… Или прислать открытку ко дню рождения Луки? — Нет… — твёрдо сказал Фальконе, вжимаясь лбом в боковое стекло автомобиля. Океанский лайнер «Соната» Алан ещё летом должен был передать Альянсу, но не спешил. Без него силенизийский флот окончательно утратит свою значимость. Этот рейс с одним единственным пассажиром станет последним для «Сонаты» под силенизийским флагом и первым шагом к свободе Фальконе. Молчаливый услужливый стюард провёл Фальконе на палубу А в его каюту. Алан молчаливой тенью последовал за ними. Он едва дождался, когда за слугой закроется дверь с наружной стороны. — Надеюсь, мистер Президент не устроит за мной слежку когда я стану свободным? — осторожно поинтересовался Фальконе. — Если устрою, ты об этом никогда не узнаешь, — отмахнулся Алан. — Я бы не хотел… — Знаю, что не хотел бы… Ты хочешь свободу. Окончательную. От меня. Твоя проблема лишь в том, что у тебя нет денег. Свобода стоит денег. А в Саксонии их не раздобыть без связей, без семьи. — И что мне делать? — Остаётся принять мою помощь. У меня, конечно, денег не так много после двух разводов, но для тебя найду… Алан ещё раз взглянул на Фальконе. Его мальчик очень изменился за последнее время, а за прошедшую ночь больше чем за последний год. Всё меньше в нём оставалось от того прежнего, и всё больше от самого Алана. Эта спокойная, уверенная поза, стройные ноги, высокий рост, слегка нагловатый взгляд. В этот миг Алан ненавидел своего отца больше, чем всегда. Хотя куда уж больше? Он мог скрыться со своей семьёй на каком-нибудь теплом острове или раствориться в людной толпе старинного города, но должен разгребать грехи Гастхольда. Осталось передать Фальконе его документы. Алан взял из ящика стола синюю коробку, инкрустированную золотом, и аккуратно снял крышку. — Я решил оставить тебе имя, к которому ты привык, — сказал он. — Фальконе. Фамилией Амадей, к сожалению, пользоваться не сможешь — она принадлежит влиятельному сословию. А по легенде ты относишься к классу буржуазии. Думаю, Фальконе Бирон звучит неплохо. Пусть это имя принесёт тебе счастье. Также в этой коробке ты найдёшь свой аттестат, разные свидетельства об окончании курсов и свою придуманную историю Фальконе подошёл к столу и с интересом коснулся обложки своего нового паспорта. — Ещё Виктор собрал тебе одежду… — молвил Алан почти касаясь уха Фальконе. — Это мило… — Фальконе не отстранился от альфы, а, наоборот, прижался виском к его губам. Коробка с глухим стуком упала со стола, и всё её содержимое рассыпалось на мягкий ковёр. Алан, зачем-то извиняясь, принялся собирать в кучу листочки и обложки. Они скользили и не давались в руки. Фальконе не удержался — кинулся помогать. В какой-то момент они столкнулись лбами, и Алан снова пробормотал «извини». Он чувствовал себя виноватым — не сейчас, а всегда, во всём и за всё. Фальконе мягко поцеловал смущённого Альфа и сдвинул документы в сторону. В который раз именно он вёл себя как альфа. «Кто ты, малыш?» — мысленно спросил Алан и поддался безумию, что охватило его. Его влекло то, как аккуратно и тщательно Фальконе касался его шеи и лица. Алан подставлялся, позволяя снимать с себя одежду, тихо втягивая воздух, когда губы омеги скользили к его соскам. Он был готов принять всё, что Фальконе решит ему дать. С лёгкой уверенностью Фальконе уложил его на лопатки, контролируя каждый момент, и в этом Алан чувствовал одновременно тревогу и непреодолимое желание. За дверью слышались робкие шаги. Маловероятно, что кто-то осмелится войти в каюту, но если осмелится, то станет свидетелем того, что не подобает правителю — быть внизу. Мальчишка, возомнившил себя альфой! Алан чувствовал каждый изгиб его полуобнажённого тела, и это было одно из самых сильных ощущений, что он испытывал за последнее время. Конечно, Алан не позволит Фальконе дойти до конца. Это неправильно, абсолютно неприемлемо, чтобы омега доминировал. Фальконе двигался, лёжа на Алане почти хаотично, часто сбиваясь с ритма. Он всё ещё был слаб после прошедшей ночи. Пожалуй, Алан готов был нарушить правило. Многие альфы и беты поступают так, просто никогда не признаются. Его Ричард был тому подтверждением: он никогда не стремился быть сверху, ему нравилось быть снизу — и при этом он оставался настоящим мужчиной. Фальконе уже приблизился к самому сокровенному, но ещё не вошёл, и Алан ощущал целый спектр противоречивых чувств: лёгкую боль, пульсацию и неимоверное желание. Инстинкты мальчишки полностью соответствовали альфьим, что стало откровением для обоих. Нехотя, Алан зажал Фальконе между своими бёдрами, не позволяя ему двигаться дальше. — Мне нельзя… я Президент! — шепнул он Фальконе, — запах может выдать… Фальконе рассердился и укусил Алана совсем по-детски, а потом несколько раз ударил его кулаком по плечу. Алан напряг мышцы сильнее, позволяя мальчишке выплеснуть свои эмоции. Когда Фальконе успокоился, Алан вернул его в «правильную» омежью позицию и довёл дело до конца. В этот момент они одновременно ненавидели и любили друг друга… Любили так, как никогда прежде. Прощаясь, Алан положил на кровать свёрток с чем-то увесистым, стараясь не смотреть прямо в глаза Фальконе. Разглядывая цветочный узор на полу, он сказал: — Если мы ещё когда-нибудь встретимся, я позволю тебе почувствовать себя альфой. По-настоящему. Когда за Аланом захлопнулась дверь, Фальконе потянулся к свёртку и обнаружил там свой нож — в честь которого он получил своё новое имя — и ещё… часы. Часы его деда. С которых всё началось. Ими же всё и закончилось.