На перекрестке цивилизаций

Боли не было, лишь тихая грусть. Меланхолия — вот как Алан назвал то состояние и не имел ни малейшего желания что-то менять. Наоборот, полюбил в себе это чувство. Его внешняя оболочка выглядела всё так же спокойно и уверенно, и для всего мира он оставался прежним. Шло время. И всё же, проезжая мимо знакомого особняка, Алан неизменно искал взглядом то самое окно. Первая зима без Фальконе оказалась особенно тяжёлой. Колючий холод пробирался в самые дальние закоулки правительственного дворца, и с этим нельзя было ничего поделать. Холод жил в душе Алана. В комнате, где играли дети, беспрестанно горел камин, и Алан проводил там куда больше времени, чем позволяли приличия. Дети росли: Лидия уже уверенно бегала, Лука только учился делать первые шаги. Алан всё чаще грустил. Ричард же изо всех сил пытался удержать семью — в который раз! Ему уже опостылело быть единственным взрослым рядом с равнодушным мужем. Они ещё спали вместе, даже секс оставался неплохим, но всё превращалось в привычку, всё катилось по накатанной. Ричард знал, что брак его альфы с Фальконе — вовсе не фиктивный, а настоящий — уже разрушил семью. Только Алан пока лишь смутно догадывался. Жил по инерции. Тем временем Ричарда всё сильнее начали привлекать другие мужчины. Семья рушилась не только изнутри. Уже весной Виктор попросил у Алана отпуск. Что вроде бы естественно — каждый имеет право на отдых. Но Виктор собирался покинуть страну надолго, и от этой новости Алану стало тревожно. Он предчувствовал: мерзавец Гастхольд может дорого заплатить. Смертельно. Виктор не принадлежал к тем омегам, которые умеют прощать. Как бы то ни было, Алан предложил отцу свой лучший корабль из оставшихся — «Стриж». Виктор отказался: он уже выписал себе судно из флота своего отца. Это задело Алана. Родню по линии омеги он никогда не считал дружественной: те люди знали о бедствиях Виктора, но не пошевелили и пальцем. Он понимал, что Гастхольд угрожал всему миру и связываться с ним опасно. Но теперь Алан сам был отцом и знал: если его Луке будет кто-то угрожать, он сделает невозможное. Корабль Виктора взял курс не на юг, где находились острова Гастхольда, а на запад, в Саксонию, и Алан облегчённо выдохнул. Значит, Виктор не замышляет убийство. Вскоре стала известна истинная цель его путешествия. Искалеченный Гастхольдом Виктор пожелал вернуть себе прежнее лицо, излечиться от шрамов и стать для всего мира таким же красивым, каким его видят близкие. Алан очень волновался за Виктора, так как не был уверен в благополучном исходе затеи, но в нём затеплилась надежда. В последнее время медицина сделала семимильный шаг, хотя пока не умела творить чудеса. Правда, затяжные войны способствовали прогрессу, и лучшими в области восстановительной медицины стали саксонские врачи. В начале лета Алан получил долгожданный конверт от Фальконе. Ничего личного, только уведомление об окончании учебного года, информация об успеваемости, детальный план на будущий год. Сухая бюрократия ещё раз напомнила Алану, что у него есть пара. Истинный. Чтобы там Фальконе себе не думал, а ему пришлось побегать по кабинетам, подтвердить свои оценки, собственноручно составить план и всё это заверить у своего наставника. Алан знал, что переписка с опекуном не обязательна для Фальконе. Эту работу за него выполнили бы секретари по первому же запросу Алана, но мальчишка сделал всё сам, не вмешивая посторонние лица. В этом вся суть Фальконе из касты влиятельных. Алан много раз перебирал исписанные аккуратным почерком листы, и всё никак не мог их отложить в сторону, он внюхивался в каждую страничку, пытаясь вновь и вновь почувствовать родную энергетику. Теперь Алан знает, что его Фальконе успешен, изучает теорию вероятностей, физику, теоретическую механику и инженерное дело. Не слишком любит философию и политические науки — ими он пожертвовал ради более важного. Алан ещё не встречал омегу желающего построить карьеру в технической сфере. На вкладыше с оценками было вклеяно маленькое фото с вполне узнаваемым лицом, которое вздорно смотрело в этот мир. Фальконе нисколько не изменился, только в его взгляде появилась присущая влиятельным подросткам наглость. Чёрно-белая фотография была хорошего качества и передавала нюансы его внешности, а именно, тот глубокий контраст между благородной белой кожей и угольно-черными волосами. Удивительный цвет глаз Фальконе невозможно отобразить на фотобумаге, но нельзя скрыть их осмысленность. В тех глазах Алан погряз навеки. В августе Алан отправился в рабочую поездку в Новый Свет. Почти всё время малыш Лука провёл у него на плечах. До сих пор ни один правитель не появлялся на публике с таким маленьким ребёнком, и это произвело настоящий фурор. Алан с сыном оказался в центре внимания фотокамер. Фотографии — разумеется, прошедшие цензуру — опубликовали все авторитетные издания мира. Алан знал: у Фальконе не останется шансов не увидеть своего сына. Это было его послание истинному. В августе того же года произошло знаковое событие мирового масштаба. Сквозь толщу океана протянули телефонный кабель, соединивший два мира: Старый и Новый. Теперь можно было услышать голоса людей, живущих на разных континентах, будто из соседней комнаты. Мир становился более доступным и удобным. Хотя Силенезия не имела к этому прямого отношения, Алан радовался, как ребёнок. С каждым днём Алан всё острее ощущал свою влиятельность. Его уважали, с ним заигрывали правители со всего мира, ему предлагали своих благородных детей для заключения союза. Такой брак добавил бы ему значимости, а вместе с тем — усилил бы позиции Силенезии. Но Алан не искал выгоды для государства — он хотел справедливого наказания для её народа. На него давили. От него ждали «правильной», классической семьи — с женоподобным покорным омегой и россыпью чистокровных наследников. Ради этого ему пришлось бы забыть о Фальконе, порвать с Ричардом, а судьба Луки осталась бы незавидной. С Лидией всё было бы проще: она не имела крови правителя, не представляла угрозы новой семье — её просто отправили бы в приют. За такую жертву Алану обещали многое: кроме политических дивидендов, у него был бы партнёр — пусть и нелюбимый, но верный, а вместо одного сына Луки — много детей в будущем. А это уже династические связи. Он смог бы породниться с самыми влиятельными мира сего. Пока Алан не имел таких амбиций, но и его президентский стаж был короткий — меньше двух лет. Что будет дальше, никто не знал. Но вдумчивый Ричард чувствовал что-то неладное, опасное для себя. Он стал раздражительным, исхудал, всё больше молчал. Однажды во время завтрака он нарушил своё привычное молчание и заявил: — Вам стоит позаботиться о Луке заранее, мистер Президент, пока есть возможность сохранить ему жизнь. Потом не будет. Те, высокопоставленные, его не пощадят… — Заткнись, — Алан отложил вилку. Аппетит был испорчен. — У тебя нет возможности влиять на детей. Ты можешь влиять только на себя. Уйти или остаться? Ричард отодвинул стул и с яростью смахнул тарелку со стола. Это было его первое проявление неповиновения в браке. Возможно — единственное. Больше он к неудобным темам не возвращался. Становился всё более замкнутым, и Алан почувствовал, как их брак затрещал по швам. В редкие, почти единичные минуты близости Ричард оставался равнодушным. Казалось, телами они ещё были вместе, но только телами. Чуткое обоняние Алана улавливало чужие мужские запахи в собственной спальне, но он предпочитал молчать. Не буди лихо. В октябре прибыл Виктор, и привычно холодная в эту пору атмосфера дворца стала теплее — будто бы даже немного светлее. Саксонские хирурги восстановили его лицо, и оно стало прекрасным — таким, каким его создала природа. Алан втайне любовался отцом: ведь они были похожи, и он ощущал себя его продолжением. Незадолго до своего приезда Виктор исчез из поля зрения спецслужб на две недели, чем заставил поволноваться всю семью. Алан знал о одном неразрешенном деле своего отца, поэтому нервничал больше всех. Право судить Гастхольда Алан оставил за Виктором. Кто, если не он? Конечно, были пострадавшие народы, особенно одиссейцы, но для них диктатор и убийца оставался недосягаем. Альянс их предал. Многие из влиятельных в своё время были сообщниками Гастхольда, кто-то тайно сочувствовал ему, кто-то — даже теперь — опасался, несмотря на его поражение. Алан тоже не мог пойти против Гастхольда. Не имел права. В глубине души он и не желал ему смерти — только справедливого наказания. И чтобы кровавая бойня прекратилась во всём мире. Навсегда. Только у одного Виктора, изувеченного, но не сломленного, оказались яйца. Гастхольд же своих лишился одним злополучным вечером. Удивительные свойства телеграфа позволили Алану узнать об этом незадолго до приезда Виктора. Но подробности — самые страшные — остались тайной. Даже под грифом «секретно» в самых дальних архивах они никогда не появятся. Всё, что происходило на том проклятом острове, осталось между двумя людьми. Поговаривали, будто Гастхольд сам себя кастрировал. Но это неправда. Ни один альфа добровольно не сделает с собой такого, даже если за это ему сулили бы вечную жизнь. А потом он сошёл с ума. Это случилось уже после отъезда Виктора. В припадке безумия бывший правитель изрезал себе лицо, отрезал уши. Только Алан знал: его альфа-отец давно утратил рассудок. Но лицемерный мир предпочитал не замечать этого — из душевной слепоты. До тех пор, пока безумец не собрал свой кровавый урожай до последнего зёрнышка. Алан не заметил, как перестал отделять себя от работы. Теперь его работа и была он сам. Всё больше он отдавал себя обязанностям — и всё меньше оставалось самого Алана. Только в самых отдалённых уголках души сохранялось место для семьи, для себя самого… и для чего-то очень болезненного — Фальконе. Ему уже не верилось, что Фальконе когда-то был его. Только маленький клочок фотобумаги в медальоне напоминал об обратном. Однажды Фальконе прислал Алану чек — весьма внушительную сумму, особенно по меркам студента. Выходило, что мальчишка платил за содержание собственного сына. Хотя ведь не дело омеги — содержать детей. Значит, Фальконе стремился к независимости. Или, по крайней мере, хотел быть причастным к жизни маленького Луки — пусть и только материально. Как бы ни болело у Алана внутри, у него не оставалось времени на эмоции. Он взял курс на индустриализацию отсталой страны. Народ, отъевшийся за счёт Альянса, оказался недостоин таких благ цивилизации. Алан понимал: вскоре силенезийцы ощутят унижение поражения в большой войне — и возжелают мести. Но он не боялся. Он слишком хорошо знал этих людей и ясно представлял, какие меры нужно принять, чтобы этот нарыв не забрызгал своим дерьмом весь мир. На четвёртом году своего правления Алан навёл относительный порядок в стране и начал больше ездить по миру: посещал всемирные выставки достижений, заключал нужные договоры. Он был не только президентом, но и бизнесменом. Несколько раз Алан пересекался с Эдвардом Ансельским — отцом Фальконе. Тот утратил свой пост правителя, но получил не менее значительную должность в Альянсе и выглядел великолепно. Смена карьеры пошла ему и его семье только на пользу. Алан знал — видел, чувствовал: Эдварду небезразлична судьба сына, который так внезапно исчез из виду. Просто гордость не позволяла ему спросить напрямую. Сам Алан помочь ничем не мог — информация о Фальконе не подлежала разглашению. А может, он стал слишком равнодушным. Или злопамятным. Но скорее всего, предательство Эдвардом собственного сына действительно оставило след. И всё же, Алан однажды намекнул: Фальконе жив. Эдвард в ответ расплылся в довольной улыбке. Больше говорить они не могли. Наверное, судьба отблагодарила Алана за ту снисходительность к Эдварду — и преподнесла ему подарок. Встречу, которую он желал больше всего в жизни. Это случилось в Айроне — соседней с Саксонией стране. Тогда Алан занимался индустриализацией и активно интересовался новыми технологиями. Территория Силенезии была изрезана малыми реками, что серьёзно осложняло строительство транспортной инфраструктуры. Остро встал вопрос о строительстве мостов: простых в производстве, недорогих и функциональных. В тот день Алан встречался с группой проектировщиков, которые представляли новую, прогрессивную технологию — сегментных консольных мостов. Это были лёгкие в сборке конструкции, модульного типа, рассчитанные на быструю установку в труднодоступной местности. Алан не ожидал увидеть среди молодых инженеров студента третьего курса — Фальконе. Их взгляды пересеклись слишком внезапно, неожиданно. Настолько, что это причинило обоим острую, почти физическую боль. Фальконе справился с эмоциями быстрее, и никто из окружающих даже не заподозрил, что что-то произошло. А вот насчёт себя Алан не был так уверен. Он почувствовал, как задрожали его руки. Казалось, он нуждался в своём омеге куда больше, чем омега — в нём. Но это только казалось. Фальконе почти не изменился — всё тот же мальчишка с напряжённой осанкой и живыми глазами. Тем страннее было слышать из его уст вовсе не подростковые речи. Впрочем, это ощущение длилось лишь первые минуты. Он умел внушать доверие и уверенно рассуждал о конструкции блочных мостов, вызывая невольное уважение. Фальконе вошёл в аудиторию уверенно, почти дерзко — будто он не был омегой. Его появление принесло дыхание молодости и свежести в эти старомодные стены. Он был ярким представителем того нового поколения, которое не собиралось мириться со старыми правилами. Под мышкой мальчишка держал круглый тубус с чертежами. Быстро и точно он достал листы и развесил их на стенде. Каждый из них содержал не меньше восьмидесяти процентов его собственного труда. Алан, мало разбирался в инженерии, поэтому привёл с собой консультанта-конструктора. Тот внимательно слушал, кивал, лишь иногда задавал уточняющие вопросы. В этой группе студентов Фальконе похоже был лидером. Омега, способный вести за собой альф и бет, казался немыслимым. Но он доказал: это возможно — пока никто не знает, кто он на самом деле. Ведь омегофобные настроения ещё существовали в обществе. Алану не понравилось, как члены его свиты — преимущественно альфы — поглядывали на Фальконе. Слишком оценивающе, будто чуяли нечто, о чём тот не говорил вслух. После презентации Алан остался на чаепитие с министром строительства государства Айрон. Обычно лидеры стран не ведут такие задушевные беседы с чиновниками, но Алан давно перестал играть по протоколу. Министр изучал смету, но разговор то и дело уводил в сторону омег: мол, раньше всё было понятно и просто, а теперь — свобода, равенство, кто с кем хочет, тот с тем и живёт. Традициям, дескать, не место. Алан, напротив, считал, что уважение — куда надёжнее фундамент для семьи, чем подчинение. Министр в который раз упомянул Фальконе — уже с оттенком слишком личного интереса. И вдруг заявил почти с озорной интонацией: — Этот юноша не альфа, господин Президент. Не тот, за кого себя выдаёт. Он кивнул лакею, тот молча вышел, оставив их наедине. Алан и бровью не провёл. В Саксонии омеги имели право на образование и тайну. — Ну и что с того? — безразлично отозвался он. — Хороший проект, слаженная команда. — А мне важно, — министр улыбнулся в упор. — Я холост. Этот мальчик мне интересен: красив, умен, воспитан… — А вы, простите, что можете предложить взамен? — холодно спросил Алан, отпивая чай. — Вы то не молод. И зеркало вас, подозреваю, тоже не балует. — Ну, если парень не дурак, он поймёт все преимущества аристократии, — проговорил министр, прихлёбывая чай. — Это ведь не вечное копание в проектах за гроши в своём буржуазном классе. Родит мне пару детишек — и будет жить в удовольствии. — Молодые омеги довольно строптивы, — рассмеялся Алан. — А этот, признаться, и вовсе чересчур. Может отшить. Тем более, уверен, у мальчишки будут и другие предложения — не хуже вашего. — Не думаю, — нахмурился министр. — Фальконе мне не кажется добропорядочным омегой. Есть в нём что-то… тревожное. Словно тень прошлого. Я чувствую. Возможно, его даже насиловали. Я бы не удивился — война ведь только недавно закончилась. Никто толком не знает, где он был всё это время. Уверен, родители отправили его учиться только потому, что он не имеет цены на брачном рынке. — Допустим, — пожал плечами Алан. Он знал. Знал слишком хорошо, где был его Фальконе во время войны. — Но какая выгода вам иметь детей от омеги, который испорчен к тому же из более низкого социального слоя? — А вы видели в кругах буржуазии таких омег? — усмехнулся министр. — У него же на лице написана принадлежность к влиятельным. Я бы даже сказал — прямое сходство с Ансельскими. И замечу: он куда красивее. Те какие-то нудные. Алан едва не похлебнулся. Его тайна — тайна Фальконе — могла вот-вот быть раскрыта. Но дело внезапно приняло неожиданный оборот. Министр, прищурившись, с умным видом изрёк: — Я почти уверен: один из родителей того омежки согрешил с кем-то из Ансельских. Возможно, с кузеном Эдварда. Такие, как Фальконе, у простолюдинов не рождаются. — И какие же дети, по-вашему, рождаются у «простых людей»? — Алан рассмеялся, но как-то деланно, неискренне. — Может, он и есть тот самый отвергнутый сын Эдварда? Он посмотрел министру в глаза нагло, с вызовом. И министр вздрогнул. Слухи ходили разные, но главное — никто доподлинно не знал, был ли у Эдварда тот сын. Последний раз он появлялся на публике ещё ребёнком, до войны. Остальное — домыслы. — Говорят, его давно уже нет в живых, — пробормотал министр, — а если этот мальчишка и связан с Ансельскими, то разве что по какой-то боковой линии. Уверен, он приписал себе лишнее — вряд ли он буржуа, скорее уж из мещан. И это, признаюсь, только на руку мне. — Но какое мне дело до ваших матримониальных амбиций? — спросил Алан. — Я лишь хотел бы, чтобы вы посодействовали. Намекнули в нужных кругах, чтобы его взяли на практику — скажем, в одно из министерств. Сам я, как понимаете, не могу предложить место тому, кто, возможно, станет моим любовником. Злость. Алану хотелось удушить жалкого министришку. Ишь на кого позарился! Этикет, протоколы не позволили дать воли рукам. А хотелось. _____ Уже через четыре часа, под покровом ночи, Алан карабкался по водосточной трубе на второй этаж дешёвой гостиницы. Там, по его сведениям, остановился на ночлег Фальконе. Он — президент огромной страны совершает действия, недопустимые для первого лица государства. Но уже не мог иначе. В маленьком окне давно погас свет. Но, как позже убедился Алан, Фальконе не спал. Даже не ложился. Он ждал. Алан наткнулся на него неожиданно — где-то между шкафом и стеной — и тут же сгреб его в свои объятия. Пустота, жившая в нём уже три года, вдруг перестала быть такой болезненной. Он хотел больше никогда его не отпускать, ни на шаг от себя. Никогда. Но у них было меньше часа вместе. Фальконе не источал свой аромат — грёбаные подавители делали своё дело. Но он — его. Родной. Язык у омег всегда немного шершавый, и Алан чувствовал его на своих плечах… а потом где-то ниже. Всё случилось быстро. Он не целовал, не гладил — хватал, толкал, вжимался всем телом. Пальцы Фальконе цеплялись за штукатурку. С каждым толчком он подавлял в себе вскрик. Ни стонов, ни слов — только удары тела о тело и хриплое дыхание. Алан держал его за бёдра, вжимаясь до предела, входя до конца. Фальконе был узким, будто девственный, без намёка на феромоны — и всё равно до боли желанным. У Алана пульсировала кровь в висках. В какой-то момент он остановился и начал шарить руками по шее Фальконе, ища там свою метку. Это было инстинктивно, автоматически — на самом деле ему было плевать на метку, плевать на то, насколько Фальконе ему верен. Но мальчишка огрызнулся — не пустил к тому месту. — Это не имеет значения, Фальк, — шепнул Алан.Они были на грани. Два толчка — и всё. Он сорвался первым, глубоко, грубо, вжавшись до предела. Фальконе дёрнулся почти одновременно, коротко всхлипнул, зажмурился. Внутри всё сжалось, хрустнуло, вывернулось. Обоих накрыло – резко, до тишины в ушах. — Знаю, — выдохнул Фальконе. — Больше не имеет значения. Теперь всё иначе. Уже совсем скоро Алан сидел, уткнувшись лбом в холодное стекло ночного экспресса, и глушил в себе тоску. Сдерживал дыхание, чтобы не всхлипнуть, глотал слёзы, что подступали к горлу. Вагоны гудели, за окном мелькали огоньки, а он думал только об одном: Они ещё будут вместе — по-настоящему!