На перекрестке цивилизаций

На пятом году правления у силенезийцев снова проснулась тоска по «сильной руке». Народ жаждал жёсткого «справедливого» правителя. Тайная полиция докладывала Алану: недовольство имеет место. Несмотря на то, что при нём жизнь в Силенезии стала заметно сытнее, чем прежде, в народе по-прежнему с восхищением вспоминали Гастхольда — прежнего лидера, при котором, по их мнению, Силенезию «уважал и боялся весь мир». А теперь? Алан не понимал, откуда у простого силенезийца вообще может быть мнение. Границы для выезда были закрыты. О жизни за железной стеной люди могли судить только по фильмам. А фильмы… фильмы выбирал он сам. Ну и ещё — отдел цензуры, подчинённый ведомству его отца, Виктора. У Алана была монополия на правду. При этом Алан не был жестоким. Никогда прежде силенезийцы не жили так хорошо. Почти каждая третья семья имела жильё с тёплым туалетом внутри и горячей водой. У половины семей был хотя бы один велосипед. Люди больше не голодали: хлеб закупался и доставлялся морским путём в достатке. И всё же Алан всё чаще слышал, как крестьяне упрекали своих детей: — Вот бы тебе не поесть дня три — знал бы, как жилось при настоящем порядке. Алан строил дороги — ровные, надёжные. Теперь до работы можно было добраться автобусом, а по городу ездить на трамвае. Одежду и обувь больше не приходилось донашивать до дыр — в магазинах стало достаточно недорогих вещей. Люди могли спать спокойно: больше никто не приходил по доносу соседа — ни за случайное слово, ни за чужую жену, ни за зависть к комнате. И всё же в забегаловках и у рюмочных часто вспоминали «золотые времена» — когда за хорошие сапоги можно было убить. А если в кармане была ещё и бутылка водки… Алан не терпел насилия. Ему его хватило на войне. Ближе к концу правления он понимал, что этот народ не излечился до конца. Что тот уровень достатка которые он поднял — потолок. Дальше откормленный, сытый силенизиец, получивший много благ от цивилизации захочет восстановить мировую «справедливость» и разрушить мирную, уютную жизнь в других странах. Но если кто-то в народе надеялся, что придёт новый правитель и наведёт «настоящий» порядок, то он жестоко заблуждался. Власть должна была перейти к Виктору Амадею. Омеге со стальными яйцами. Кто, как не он — бывший бордельный омега — знал силенезийцев лучше всех, все их пороки и слабости? Виктор, к тому же, понимал, чем Силенезия угрожает остальному миру. И в отличие от Алана, Виктор не устал от насилия и жестокости — он только входил во вкус. Он мог быть сколь угодно жёстким. Его любовь и нежность распространялись исключительно лишь на членов собственной семьи. Алан готовил передачу власти — спокойно, последовательно. Следующие пять лет принадлежали Амадею Виктору. Пусть наслаждается. Пусть отрывается по полной. Альянс предложил Алану любую должность при мировом правительстве — любую, какую он пожелает, сразу после окончания президентского срока. Но он отказался. Пока что. Весь следующий год он собирался посвятить себе. Весна блистала во всей своей красе. Малышу Аскольду уже пять с половиной. Его всё реже называли детским именем Лука. Он уже подошёл к тому возрасту, когда приличный отец-альфа начинает подыскивать сыну школу. Но Алан не спешил. Домашнего образования пока хватало. Лидии скоро шесть. Несмотря на то, что дети росли вместе и были крепко привязаны друг к другу — их следовало разлучить. Аскольда ждал путь влиятельного. Лидию — её собственная дорога: хранительницы очага, будущей матери. Воспитание должно быть разным, и учить их должны были разные наставники. Восемнадцатого апреля Алан передал государственную печать Виктору и собрал личные вещи из правительственного кабинета. Пять с половиной лет. Чуть больше, чем планировалось вначале. Теперь он — свободен. К обеду Алан вернулся в свои апартаменты. Такого с ним не бывало уже три года. Обычно он появлялся там не раньше семи вечера — и то лишь по выходным. Чаще же работал ночи напролёт. В детских сиротливо темнели разобранные кроватки. Любимые игрушки и книги были бережно уложены в ящики — всё готово к отъезду. Ричард сидел прямо на мягком ковре у камина и осторожно расчёсывал волосы Лидии. К ней у него была особая, трепетная любовь. Алан понимал: не в последнюю очередь из-за жалости и его мягкого сердца. Девочка ведь с самого рождения сирота — от неё отказалась мать. О ней Ричард заботился с первых её дней. Аскольд сидел на детском стуле и нетерпеливо покачивался. Он очень волновался. Пока ему нет восьми, такое поведение можно простить. Дальше — нет. На компактном кабинетном фортепиано новейшего образца, сверху, в уютной корзине устроился рыжий одноухий кот Лидии. Его мягкое урчание тихо подхлёстывало напряжение в комнате. — Ты очень хороший отец, Ричард, — тихо произнёс Алан. — Не знаю, за что мне так повезло. Ричард пригладил блестящие чёрные волосы Лидии, и вдруг застыл. В его взгляде читалась вина. Алан это видел и чувствовал: им давно пора было поговорить, ещё несколько лет назад… Но страх услышать правду сковывал его. — Кто он? — спросил Алан. Ричард вздрогнул, сердце его пропустило удар. Он боялся, как отреагирует альфа. Боялся говорить при детях, боялся, что Алан может действовать импульсивно в присутствии Луки и Лидии. — Он мне очень дорог… — с трудом прошептал Ричард. — Ну?.. — Алан начал злиться от нетерпения. — Это… — Ричард сглотнул. — Это Рэндал Кросс. Он работает конюхом у вас на конюшне… — Ну что ж… — выдохнул Алан, на мгновение прикрыв глаза. — Хороший выбор. Рэндал достойный человек, совсем не чета тем отбросам, что торчат у меня на балах и называют себя влиятельными. Я боялся, что ты выберешь кого-нибудь из этих, но рад, что ошибался. У тебя таки есть вкус и мозги. — Только прошу тебя… не делай ему ничего плохого… — прошептал Ричард, и в его голосе прозвучал страх. Искренний, почти детский. — Я его очень люблю. — Ну что ты! — Алан рассмеялся, чуть горько. — Я больше не имею таких полномочий. Два часа уже прошло как сдал государственную печать. Он сделал шаг в сторону и развёл руками. — Теперь я частное лицо. Понимаешь, частное! Не могу ни казнить, ни миловать! — Алан усмехнулся. — Или ты думаешь, мне стоит вести себя как обманутому мужу? — Я тебя очень ценю, Алан… И уважаю… — голос Ричарда дрожал. — Ладно, перестань оправдываться, Рич, — Алан улыбнулся краешком губ. — Когда я тебя брал, даже не думал, что из этого что-то выйдет. Думал — просто насолить отцу. А ты оказался настоящим. Ты даже не представляешь, как мне повезло. Алан отвёл взгляд к окну: — Но я верю, что у нас могут быть разные пути. — Нет, — покачал головой Ричард. Его голос стал твёрже, хотя в глазах блеснула влага. — Я останусь с тобой. Рэндал — взрослый человек, сильный. Он справится без меня. А что будет с Лидией, если я уйду? Лидия сидела прямо, как воспитанная леди, — слишком серьёзная для своих лет. Она слушала взрослых и, не поняв смысла, всё же ощутила тревогу. Маленький Лука заплакал. Даже рыжий кот в корзинке приподнял голову и насторожил своё единственное ухо. Дети боялись неизвестности. На то они и дети. — Ты ведь не считаешь меня таким мелочным мерзавцем, Ричард? — спросил Алан, чуть устало. — Думаешь, я способен разлучить вас, зная, как вы привязаны друг к другу? Ричард вскинул глаза, не веря услышанному: — Ты предлагаешь мне… уйти с Лидией? В памяти всплыло недавнее прощание с Рэндалом: его поникший, виноватый взгляд, опущенные плечи, глухое дыхание, в котором пряталась боль. Тогда оба понимали — дороги дальше уже нет. Теперь в глазах Ричарда затеплилась слабая надежда. — Нет, — ответил Алан после короткой паузы. И Ричарду вдруг стало страшно. — Я не предлагаю уйти. Я предлагаю тебе жить с тем, кого ты любишь. Если ваши чувства с Рэндалом взаимны, если он действительно желает быть с тобой — я не стану мешать. «Желает ли Рэндал?» — мелькнуло в голове Ричарда. Ещё как желает. Больше всего на свете… — он знал. ___ Главная пристань Норвена, бывшего Сент-Готхольда. Незадолго до полуночи, под покровом густой темноты, Алан украдкой наблюдал за Рэндалом Кроссом. Бывший конюх — крупный, рыжебородый метис — прижимал к себе Лидию, всё ещё не веря происходящему. Его руки были огромными, почти медвежьими, совсем не такими, как у Алана. В этих руках девочка казалась крошечным птенцом. Между ними чувствовалась особая связь. Когда они успели так привязаться? Понятно, за спиной Президента. Алан, глядя на них, ощутил лёгкую ревность — но знал, что так будет лучше для всех. Всего несколько часов назад он в последний раз воспользовался своим положением, чтобы оформить развод президентской четы. Нотариусы сработали молниеносно, подготовив все разрешительные документы для выезда Ричарда и Рэндала из страны. Алан, в строгом дорожном пальто, держал в руках клетку с одноухим котом Лидии, пока Ричард, даже не пытаясь сдерживать слёзы, прощался с Лукой. Никто из этой компании не ожидал, что этот день закончится так странно. Уже привыкший к какой-никакой стабильности, Алан не мог поверить, что его семья вот так вдруг разделится пополам. Грузчики спешно таскали багаж — на два разных корабля. Каждый ящик был помечен и отправлен на нужное судно. Корабль Ричарда держал курс в Дрейтон, что в Новом Свете — туда, где на берегу океана жили его родители, где всегда тепло. У Алана же оставались некоторые дела в Рейцеле — там теперь располагалась штаб-квартира Альянса. А дальше? Он не знал. Не представлял, что делать с этой долгожданной свободой. Когда-нибудь, возможно, он обоснуется в Дрейтоне — ради Аскольда и Лидии, чтобы они могли видеть друг друга. Но не сейчас. Ещё не сейчас. Алан в который раз убедился, как горько и тоскливо расставаться. Казалось, он уже привык к разлукам — но нет. Ставший вдруг бывшим, Ричард заметно нервничал. Даже Рэндал, никогда не принадлежавший к президентскому кругу, ощущал на себе тень вины — хотя к случившемуся не имел никакого отношения. Это было только их решение — Алана и Ричарда. Их жизнь. На прощание Алан сделал бывшему мужу подарок — щедрые отступные, достойные даже для людей их круга. Деньги в ценных бумагах и иностранной валюте, без всяких условий. Пока он был президентом, его собственные активы оставались недоступны. Теперь запрет был снят. И хотя Алан мог бы ограничиться меньшей суммой, совесть не позволяла. Ричард всегда был предан Алану и семье, жертвуя многим — душевными силами, временем, здоровьем. Алан же мог отблагодарить лишь деньгами. Так пусть эти средства помогут Ричарду построить счастливую и безбедную жизнь. Уже стоя на палубе и глядя, как вдали меркнут огни Норвена, Алан понял — эта страница его жизни перевёрнута. Возврата туда больше не будет. Он подумал, что за эти годы им была проделана огромная работа: глянцево-помпезный, холодный Сент-Готхольд стал чуть теплее, человечнее. Алан украдкой смахнул слезу и повёл Аскольда в каюту. Малышу давно пора было быть в постели. Следующий час Алан посвятил сыну. Чашка тёплого молока, короткая сказка перед сном и тихий поцелуй в лоб. Только когда дыхание Луки стало ровным и глубоким, Алан позволил себе отвлечься — впервые за весь день — на собственные мысли. На письменном столе лежала вечерняя пресса. На первой полосе — его, Алана, фотография и крупный заголовок: «Президент Силенезии сложил полномочия». Впервые в истории кто-то покинул высший пост добровольно. Алан смотрел на снимок без сожаления. Он обрёл свободу. Рядом с его портретом — другое фото. Молодое лицо отца Гастхольда: уверенное, властное, с тонкими сухо поджатыми губами. Алан уже собирался перевернуть страницу… но взгляд невольно остановился. Главное издание Старого и Нового Света сообщало: «Правитель в изгнании скончался». Алан вздрогнул. Это всё же был он — его безумный отец. Отмучился. Теряя под конец все жизненные функции, Гастхольд всё равно каким-то образом умудрялся цепляться за жизнь — будто сами черти отказывались принимать его в аду. Неудивительно: бывший диктатор Силенезии умудрился устроить ад на земле куда искуснее и страшнее любых чертей. Под грудой прессы лежала тонкая папка со штампом юридической службы Алана. Юристы уже успели вложить туда копию завещания. Достаточно было прочитать первые абзацы, чтобы понять: единственный наследник — он, Алан. Из всех многочисленных сыновей Гастхольда Великого именно его тот счёл достойным. Сына, который, скорее всего, не был ему даже кровным. Сына, который публично отказался от фамилии по линии альфы. Сына, который знал его и ненавидел больше всех. Наследство оказалось невероятным по масштабам. Мразь и убийца ограбил полмира. Помимо награбленного добра, Алану переходили личные богатства древнего рода Гастхольдов — те, что копились поколениями. Если награбленное Алан счёл обременительным грузом, то родовое богатство — вполне заслуженным. Даже с одним лишь семейным капиталом он становился самым состоятельным человеком мира. Награбленные средства Алан решил вложить в экономику тех стран, что пострадали от правления Гастхольда. Это казалось правильным. Чужое ему не нужно, но и своего не собирался отдавать. Своё. Алан вспомнил о той метке на шее Фальконе, которую невозможно удалить, лишь перекрыть другой. Но знает ли мальчишка, что перекрыть старую метку может только более сильный, могущественный альфа? Есть ли такие вообще? Кто, на данный момент, может быть сильнее его, Алана? Те храбрящиеся метисы, что прячутся под альфийскими париками из Альянса? Или, может быть, те ментально кастрированные наследники влиятельных домов, которые уже и не пахнут альфами? Настоящих, сильных духом альф он среди них не встречал. Мелочные. Трусливые. Казалось, всех сильных духом людей Алан знал лично: Ричард, Виктор, доктор Глей, весь одиссейский народ по умолчанию… И — юный омега Фальконе. Кто ещё может быть сильнее и отчаянние мальчишки?

***

Саксония. Алан знал: следующий курс его корабля — Саксония.