На перекрестке цивилизаций

В середине мая Алан сошёл с трапа корабля и впервые ступил на землю Саксонии не как должностное лицо. Ночью прошёл дождь — воздух был насыщен влагой и ароматом свежей весенней травы. Поправив на себе серое летнее пальто, он с лёгкостью, присущей лишь людям его круга, запрыгнул в трамвай. Чувство небывалой свободы переполняло его. Было раннее утро, город только просыпался от сна. Алан наблюдал из трамвая, как поднимаются жалюзи на окнах магазинов, открываются кафе, как сонные люди бредут на службу. Он приметил уютную веранду небольшого кафе и вышел на ближайшей остановке. Рядом с Аланом не было охраны, которая полагалась ему после президентского срока. Это ощущалось странно, непривычно. Он почти не привлекал внимания — разве что высоким ростом и ярко выраженными альфийскими чертами. Но в столице Саксонии подобное было не редкостью. Здесь много красивых высоких людей. Понравившееся кафе только открылось. Приветливый альфа лично принял у Алана шляпу. Что? Реально альфа? Нюх Алана никогда не подводил. Молодой, ещё совсем зелёный, он, похоже, забыл принять подавители. К вечеру, с большой долей вероятности, он заплатит за свою забывчивость. Гон даст о себе знать. Алан сдержал ироничную усмешку. Как стремительно менялся мир. Ещё совсем недавно любой альфа скорее умер бы с голоду, чем стал бы таскать кофе клиентам. Теперь же молодой, красивый парень, кажется, не видел в этом ничего зазорного. Кофе был отменный. Алан пил его медленно, смакуя не только вкус, но и саму идею, что платит за него самостоятельно, не из президентского бюджета. Отпивая маленькими глотками горячий напиток, он наблюдал за улицей. Город окончательно просыпался. Дети, уже позавтракавшие, спешили в школы. Мальчишки важно шагали, поправляя гимнастёрки, застёгнутые на все пуговицы до самого подбородка. Девочки, в сопровождении строгих нянь, шли в свои пансионы. В столице Саксонии ещё редко встречались смешанные школы, но время медленно делало своё дело: старшеклассницы всё чаще бросали вызов условностям и поступали в мужские училища. Мир менялся неравномерно — где-то робко, где-то стремительно. Но менялся. И в этом был и его, Алана, немалый вклад. Всего вчера по всей Саксонии завершились выпускные диспуты в главных университетах страны. Среди молодых людей, представивших свои труды перед учёными советами, был и Фальконе. Алан не сомневался — его муж выдержал испытание блестяще, хоть утренние газеты с упоминанием имён лауреатов он ещё не видел. Наверное, сейчас Фальконе спит без задних ног после месяцев напряжённого труда — а может, и позволил себе вчера бокал вина в компании друзей. Немного. Что тут скажешь — студент. Алан невольно улыбнулся, вспоминая свой собственный выпускной. Тогда, в далёком Новом Свете, он напился прилично — времена были проще, да и нравы свободнее. Он окончил политический факультет, как и подобает потомку влиятельного рода. Альфа-бармен ничуть не стыдился своего положения. Лучше носить подносы и есть свой хлеб, чем сидеть голодным в канцелярии, изображая важность лишь потому, что ты альфа. — Гуляли вчера студенты? — спросил Алан, принимая из его рук тарелку с сыром и оливками, — Вероятно, шум стоял приличный. — Как всегда, — усмехнулся молодой человек. — Пели, спорили, кое-где подрались. Витрину у Арнольда разбили, что напротив, но к утру уже всё прибрали. — А не знаешь, политехники ли это были? Бармен одобрительно кивнул, будто оценил догадку, и ответил с лёгкой насмешкой: — Эти, ваше благородие, обычно выше по Каштановой гуляют — у фонтана, где Институтская улица. Там им просторней. Я же сам с философского, так что, увы, не знаком с их братией, если вы об этом. Алан едва заметно кивнул. В Саксонии даже у студентов всё подчинялось чётким, почти кастовым привычкам — кто где гуляет, кто с кем спорит, кто за кого дерётся. Мир менялся, но не так уж быстро. Алан расплатился, оставив поверх счёта не только деньги, но и тонкую пачку подавителей. Если парень не глуп и поймёт — вечер пройдёт для него без лишних страданий. Когда Алан уже поднимался по Каштановой улице в сторону университетского квартала, позади послышались торопливые шаги. Бармен догнал его, чуть запыхавшись, и, не смущаясь, протянул руку: — Благодарю вас, сэр. И... если вы интересуетесь теми, что вчера защищались в Политехническом, — он понизил голос, — поспрашивайте у Валентина. Они там собираются по вечерам. Даже омеги среди них есть, я почти уверен. Видел у одного метку... хоть держится он, как истинный альфа. Но нутром чую — омега. Из влиятельной семьи. Под стать вам. Сам на него запал. Алан коротко кивнул. Слова бармена зацепили его, но он не подал виду. Вдохнув полной грудью аромат свежей черёмухи, он свернул во дворы и короткими улочками направился не к Валентину, а прямо к студенческому общежитию. Юлить и хитрить было не в его правилах. На проходной он представился вахтёру и спокойно попросил проводить его в комнату Фальконе. Тот, мгновенно распознав важного господина, низко поклонился и без лишних вопросов исполнил просьбу. В нужной комнате Алана встретил лишь сосед Фальконе — взъерошенный, с припухшими веками и тенью усталости на лице. Он лениво махнул рукой в сторону кровати у окна, не выказывая особого интереса к визиту: — Там его угол, сэр. После чего, словно ничего не произошло, снова занялся своими делами — аккуратно замазывал под глазом крупный синяк, явный след вчерашнего веселья, пытаясь придать себе хоть немного приличный вид. Вещи Фальконе уже были собраны. Тот самый чемодан, с которым Алан когда-то отправлял его на учёбу, стоял у стены, застёгнутый и готовый к дороге. Рядом — несколько коробок, аккуратно перевязанных шпагатом, и стопка свежих утренних газет на письменном столе. Алан взял верхнюю, неторопливо развернул и, опустившись на кровать, стал читать. Имена выпускников бросались в глаза, но его взгляд сразу остановился на нужном — не просто среди первых, а самом первом. Гордость теплом отозвалась в груди. Он провёл пальцем по строке, словно касаясь самого Фальконе, и позволил себе тихую улыбку. Алан углубился в чтение заметок и поздравлений. Вот одна из них: ГАЗЕТА «САКСОНСКИЕ ВЕСТИ» Большие умы — малые манеры. Отголоски вчерашних выпускных диспутов. Вчера в стенах Королевского Политехнического Института, а также Медицинской академии св. Лаврентия, Филологического факультета Университета Гельвега и Института Пастера прошли ежегодные выпускные диспуты. К участию было допущено всего 423 выпускника, из них: — Политехники — 78, — Медики — 94, — Филологи — 112, — Прочие специальности — 139. С честью защитились более трёх сотен, прочим рекомендовано «укрепить основания знаний» и явиться в следующем году, желательно — в трезвом виде. Публика, как всегда, разделилась: одни зевали от скуки, другие хлопали из вежливости. Говорят, один студент Политехники сумел так раззадорить экзаменационную комиссию, что защита грозила перерасти в дуэль, — но, к счастью, ограничились рукопожатием и шампанским. Особенно отличились представители технического корпуса — видно, новая эпоха требует новых умов. Среди них отмечен некий Фальконе Бирон, имя которого уже звучит не только в аудиториях, но и в кулуарах. Считается, что у молодого инженера — блестящее будущее и весьма интересные покровители. Что ж, в добрый путь, так сказать, друзья! Пусть ваши чертежи будут точнее, чем ваши нравы, а отчёты — убедительнее ваших оправданий. Ваш корреспондент — М. Ганзен, для «Саксонских вестей». Алан стиснул зубы так, что заныло в висках. «Интересные покровители… Интересные покровители!!!» — передразнил он в мыслях. Кто этот косноязычный Еммм. Ганзен? Откуда вылез, и кто ему дал право такое царапать? В Силенезии за подобные вольности он бы уже кланялся до пола и писал покаянное опровержение под диктовку цензора. А при Гастхольде — и вовсе мог лишиться головы. Чёртова демократия! — Что вы сказали, сэр? — донёсся голос из угла. Алан не сразу сообразил, что ругался вслух. Сосед, заметив в его руках смятую газету, понимающе усмехнулся и, не говоря ни слова, тихо вышел, прикрыв за собой дверь. Алан устало выдохнул. Отложил газету, потом сунул руку под подушку — там Фальконе хранил портмоне , с несколькими банкнотами а ещё, как нечто особо ценное там лежало фото Аскольда. Ну как фото. Вырезка из газеты с улыбающимся их общим сыном. Значит помнит, не отрёкся. Значит малыш не стал просто воспоминанием для омеги. Алан положил вырезку на подушку и сам прилёг. Подушка слегка пахла Фальконе, совсем приглушено, из-за подавителей. Но если представить... Он касается щекой там, где лежал его муж всего пару часов назад. Неожиданно Алан уснул. Когда проснулся Фальконе ещё не было, а время перевалило за полдень. Алан второпях поправил постель. Вернул на место фото. Привёл себя в порядок перед зеркалом И выскочил на улицу. Теперь он воспользовался советом того бармена и направился к Валентину. Гулянья выпускников продолжались — это неизменно во все времена. Конец им положит либо полиция, либо банальная нехватка денег. Кафе у Валентина располагалось на самом верху улицы, там, где терраса нависала над обрывом, открывая великолепный вид на город. Алан купил у мальчишки у входа стопку свежайших газет и устроился за столиком у самых перил. Место было укромное: отсюда он мог наблюдать за всем, что происходило на терассе, оставаясь почти незаметным. Алан заказал себе обед. Пока ждал, лениво наблюдал за официантами и за студентами, которые потихоньку начинали сходиться. Они заняли сразу три столика на другом краю веранды. Алан всматривался в их лица — почему-то был уверен: Фальконе среди них. Толпа оказалась пёстрой, шумной, живой — совсем не похожей на тех вышколенных юношей, каким в своё время был и он сам. Новое поколение. Смелое, раскованное, не слишком заботящееся о приличиях, но всё же не опускающееся до безвкусицы и глупости. Фальконе в этот раз Алану было трудно выделить. Он словно растворился в толпе. С их последней встречи он изменился — сильнее, чем за всё время до. Теперь это был обычный студиоз новой генерации: тот, кто больше занят самой наукой, чем своим местом в её иерархии. Недаром старые профессора ворчат, что нынешняя молодёжь стала невыносимой. Да, не кланяются, не жеманничают, не играют в благовоспитанность. Зато в них — больше самоуважения. Когда на тебя долго смотрят — это чувствуется. Почувствовал и Фальконе. Он повернул голову в сторону Алана и замер. Не то чтобы не ожидал увидеть здесь своего мужа из прошлого — наоборот, ожидал. И, возможно, надеялся. Ведь уже этой ночью ему предстояло отплыть в Новый Свет, к месту своей первой службы. Дальше их пути с Аланом должны были разойтись — навсегда. Фальконе что-то коротко сказал товарищам, поднялся и пересел за столик к Алану. Кажущаяся юношеская беззаботность была лишь видимостью. Вблизи Фальконе не выглядел ни беззаботным, ни весёлым. Он заметно волновался, стоя на пороге новой жизни — и это волнение прятал плохо. Алан предложил ему салат и жаркое. Здесь готовили превосходно, хотя, пожалуй, студиозы были народ неприхотливый, и старания повара часто не могли оценить по достоинству. Фальконе был голоден — его скромная стипендия уходила на чертежи, книги и приборы, а не на еду, — но кусок не лез в горло. Тянулась пауза. Было слишком много, что можно было бы сказать, и при этом — решительно нечего. — Ты попал в утренние газеты, — улыбнулся Алан. — Не в первый раз, — слегка смутился Фальконе. — Я везучий, наверное. — Вчера сильно напился? — спросил Алан. — Эх, — махнул рукой Фальконе, — бывает. Алан понимающе кивнул. Неудивительно... Сейчас от вчерашнего веселья не осталось и следа. Только усталость и лёгкое, пронзительное волнение перед дорогой. — Теперь перед тобой открыт весь мир, — тихо с горечью произнёс Алан. Фальконе кивнул. Весь мир, но пока он будет довольствоваться Новым Светом. Алан хотел пожаловаться Фальконе — сказать, что скучал, что очень хочет вернуть его. Но не знает как. Да и что делать, если омега против? Он не верил, что может быть иначе, что мальчишка после всего захочет быть рядом. — Ты хранил фото Аскольда под подушкой? — опустил глаза Алан. Фальконе кивнул. — Хочешь, я могу подарить тебе его последнее... Фальконе промолчал. Алан достал бумажник и начал рыться в нём, но Фальконе остановил его коротким жестом. — Я бы хотел увидеть его лично. Но это, наверное, невозможно. Аскольд меня ненавидит. — Ну что ты! — Алан покачал головой. — Он не ненавидит. Мы каждый вечер молимся за тебя. И за доктора Глея, и за Виктора... за всех. — Я ещё могу изменить маршрут, — неуверенно сказал Фальконе. — Если Аскольд на континенте, и ты позволишь... я поеду к нему. Потом — вряд ли получится. — Зачем куда-то ехать? — мягко перебил Алан. — Твой сын здесь. В гостинице Континенталь. Фальконе окончательно потерял интерес к еде и отставил тарелку. Алан расплатился за обоих, не позволив омеге внести свою часть. Потом они спустились вниз — фуникулёром на соседнюю улицу. Алан поймал такси. В машине он уловил едва ощутимый, но безошибочно узнаваемый запах омеги. Природа легко прорвала барьер, возведённый самыми современными подавителями. В присутствии альфы они оказались бесполезны — особенно после долгой разлуки. Но и его собственная защита дала сбой. Стоило лишь ощутить начинающуюся течку истинного — и тело ответило мгновенно, будто всё это время только и ждало сигнала. И это уже невозможно остановить или хотя бы отложить. Алан велел шофёру поторопиться. Пока они оба не утратили разум в столь замкнутом пространстве. Украдкой Алан потянулся к руке Фальконе и едва заметно сжал её. Спокойная уверенность альфы подействовала на омегу положительно и дрожь в его теле немного унялась. Но ненадолго. Уже в лифте, при тусклом свете, Алан заметил, как на виске Фальконе выступила тонкая испарина, а дыхание стало прерывистым. Тем не менее Фальконе нашёл в себе силы увидеться с сыном. Отцовский инстинкт на время пересилил собственное тело. Аскольд сразу узнал отца и бросился к нему, вцепившись руками в ворот рубашки, будто боялся, что тот исчезнет, если отпустить. Ни один из них не забыл. Фальконе стыдился показывать чувства при Алане, и тот, чувствуя его смущение, отвернулся к стене, делая вид, что рассматривает узор обоев... – Папочка болен? Да? – спросил Аскольд, тревожно качаясь на стуле. – Нет, он здоров, – мягко объяснил Алан. Он не считал, что ребёнку стоит лгать. – Такова наша природа, малыш. Потерпи немного — через несколько дней всё пройдёт, и твой папа будет в порядке. Фальконе держался, как мог. Пробыл с Аскольдом до вечера, покормил его, уложил спать и рассказал на ночь сказку. Когда мальчик уснул, они с Аланом вышли в соседний номер. Не было смысла скрывать — их всё ещё тянуло друг к другу. Правда, Алану было не по себе. Этот человек — его истинный — уже мало напоминал того испуганного мальчишку. Перед ним стоял кто-то другой: незнакомый, но до странности притягательный — самодостаточный, уверенный в себе, сильный. Но запах… запах был другим, хоть и до боли знакомым. Словно кто-то перекрыл Фальконе — или, может, просто за это время у него было слишком много связей. Это, конечно, печалило. Но не его, Алана, право осуждать личную жизнь омеги, пусть и истинного. Фальконе стал взрослым. Алан поймал взгляд Фальконе — и тот понимающе улыбнулся. Он знал, что уже не тот. Что утратил в себе то беззащитное, детское, что не смогла забрать даже война. Но вместо этого обрёл силу. Теперь с ним нельзя было обращаться как с омегой. Только — на равных. Фальконе шагнул ближе, схватил Алана резко, по-альфьи, и с неожиданной силой толкнул на постель. Возможно, ещё утром у них обоих были совсем другие планы. У Фальконе — билет на вечерний корабль, у Алана — приглашение на какой-то приём. Но теперь всё это не имело значения. Природа распорядилась иначе. Ближайшие дни они проведут здесь, в этой комнате, в этой постели. Наука ещё не изобрела способа повернуть вспять то, что заложено в крови чистокровных. То, что началось уже невозможно было остановить. Фальконе торопливо сбросил одежду — она вдруг стала невыносимо тесной, будто душила, мешала дышать. Смущение не было – наоборот нагое состояние было в этой ситуации более комфортное и естественное. Он позволил альфе себя рассмотреть. Его тело приобрело некую мускулистость, но оставалось по-прежнему привлекательным и мальчишески стройным. Алан всматривался в него, пытаясь разглядеть следы другого самца. Сколько мужчин прошло через жизнь его омеги? Вряд ли Фальконе оставался верным все эти годы. Это было бы слишком наивно ожидать. Его собственная, когда-то поставленная метка скрывалась под чёрной прядью волос. Перекрыл ли её кто-то другой? Или осталось всё как было? Алан помнил, как больно было Фальконе тогда уходить. И почти не сомневался: он постарался стереть из себя всё, что связывало его с тем временем — следы Силенезии, войны, пережитого насилия… И, конечно, всё, что напоминало о нём, об Алане. Фальконе шагнул к нему, пытаясь перехватить инициативу, повести себя по-альфьи, быть сверху. Но Алан пресёк это движение и уложил омегу на лопатки. Против влиятельного альфы даже самый сильный омега не мог устоять: так устроена природа. Алан вспомнил своё давнее обещание — когда-нибудь уступить Фальконе право самца. Но сейчас… сейчас он не был к этому готов. Почему-то именно в этот момент ему стало мучительно важно сохранить первенство, удержать контроль, быть главным Фальконе тихо застонал и, покоряясь инстинкту, раздвинул ноги. Алан больше всего желал войти туда, куда его так отчётливо звали, но смущал чужой, незнакомый запах — взрослая, оформленная мужественность, которой раньше в Фальконе не было. Он крепко взял омегу за подбородок, развернул его голову и резким движением отбросил волосы в сторону, вглядываясь в место метки. На коже проступал лишь бледный, тонкий шрам — никаких других следов, только то, что когда-то оставил он сам, перед их расставанием. Фальконе попытался вырваться, но Алан уже удовлетворённо отпустил его — всё, что нужно было узнать, он увидел. – Перестань… Не было у меня никого, – огрызнулся Фальконе, усаживаясь на подушку. – Учился много. На всё остальное не хватило времени. – У меня тоже… – признался Алан. Он не стал рассказывать, что с Ричардом всё сошло на нет. Что кроме взаимного уважения между ними ничего не осталось. И что кроме Ричарда у него не было других партнёров. Кто же поверит, что влиятельный мужчина, президент, мог прожить эти годы без связей на стороне? Что ни разу не воспользовался властью, чтобы завести пару-тройку романов? Алан, нервничая, сдёрнул с себя одежду, умудрившись позорно запутаться в рукавах рубашки. Он боялся сделать первый шаг, но стоило ему войти в истекающего омегу — всё наконец встало на свои места. Естественно, правильно. Внутренние мышцы омеги постепенно расслабились и впустили в себя альфий член. И дальше Алан удивлялся, как мог сомневаться, что у них не получится — ведь они созданы друг для друга. Фальконе держал его за плечи, будто боялся отпустить. И это было самое сильное, щемящее чувство, которое Алан когда-либо испытывал. Тёплые руки на его плечах — направляли, сжимали, притягивали. Алан хотел плакать от нахлынувших эмоций. Гон. Он не мог всё происходящее списать лишь на природу. Между ними не было ничего животного — Алан много раз испытывал гон и прекрасно знал, в чём разница. Только к ночи следующего дня они смогли прерваться, и у них получилось что-то вроде разговора. – Ты уже решил, чем займёшься: преподаванием или строительством? Или сначала попутешествуешь? – спросил Алан. – Я подписал контракт. Буду инженером на строительстве большого моста через пролив Лумар. Там сейчас бум строительства, – ответил Фальконе. – Им повезёт, получить такого специалиста. Пусть и зелёного, – заметил Алан. – Не прогадают. – Не уверен, – признался Фальконе. – Я уже пропустил свой рейс и не знаю, будет ли моё место вакантным, когда я всё-таки доберусь в Новый Свет. – Ерунда, – махнул рукой Алан. – В наше время тебе остаться без работы невозможно. Сам знаешь… На следующий день, когда гон немного утих, Алан и Фальконе позавтракали вместе с Аскольдом. Малыш выглядел счастливым, и отцы не могли не радоваться этому. Позже, за редкими исключениями, они проводили все приёмы пищи вместе — завтрак, обед, ужин. А через неделю, когда инстинкты наконец немного успокоились, они даже прогуливались все вместе. Фальконе старался провести с сыном как можно больше времени, прежде чем «расстаться». Но Алан уже понимал: никакого расставания не будет. Они не смогут жить порознь. Они — семья. Весна в Саксонии была в самом разгаре: всё цвело, буйствовала пышная зелень. Малыш Аскольд уже настолько привык к Фальконе, что не собирался его отпускать. Да и сам Фальконе, похоже, смирился с положением дел. Алан шёл вдоль кромки Спокойного океана, отпустив руку сына, чтобы тот мог вдоволь набегаться, а сам наблюдал за волнами. Он повернулся к Фальконе и заговорил: – Я хочу предложить тебе переехать со мной в Дрейтон. Это совсем близко к проливу Лумар и твоей будущей работе. К тому же там штаб-квартира Альянса, что тоже выгодно для меня. Кроме того, там поселился Ричард с новым мужем и их дочерью Лидией. Аскольд и Лидия росли как брат и сестра, и я предпочёл бы, чтобы так продолжалось. – У Ричарда новый муж? – удивился Фальконе. – И ты его не убил? – Ричард живой человек. Имеет право на свой выбор. Я же не изувер… – сказал Алан. Фальконе усомнился в последнем утверждении Алана. На его теле ещё оставались следы «неизуверства» — эти отметины сохранятся на всю жизнь. Но было ясно: он не может быть без своего изувера. Он почти забыл, за что именно когда-то ненавидел Алана… Да и ненавидел ли? Природа позаботилась о влиятельных, наделив их истинностью. Малыш Аскольд спугнул стайку чаек, и они взметнулись ввысь, закрыв собой кусочек неба. Фальконе улыбнулся, обнажив ряд ровных зубов с аккуратными клычками, и заговорил с Аланом: – Знаешь, я больше не уверен, что ненавижу тебя. Я не знаю, что к тебе чувствовал тогда… Мы просто оказались по разные стороны, хотя всегда были истинными. – Когда ты это понял? Про истинность? – спросил Алан настороженно. – Не знаю… Я не видел в тебе силенизийца. Тогда считал, что вся суть в твоей влиятельности. Влиятельных силенизийцев я встречаю теперь достаточно – они сейчас по всему миру. И всё ещё ощущаю их мерзкие вибрации. – Понимаю. Я тоже их не люблю, – вздохнул Алан. – Знаешь, Алан… – Фальконе замялся, потом продолжил мягко, – я больше не хочу бегать от того, что мне предназначено. Не хочу делать всех несчастными: меня, тебя, Аскольда… Я готов попробовать быть с тобой. Алан обнял Фальконе. Время расставило всё по своим местам. Самый любимый человек — и самая глубокая рана, что не заживёт никогда. Он знал, что будет возвращаться туда, к их первому взгляду, к тому мгновению, где всё началось. Всегда. Но теперь это воспоминание уже не резало; его скоро перекроют другие, многочисленные счастливые воспоминания.