Almost dead

Тайные враги, опасность, клевета, мрак, ужас, обман, ошибка.

Когда Сарменти слышит знакомый мотив, его пробирает дрожью, отдающей в пальцы фальшью лютни. Зал трактира становится слишком маленьким и тёмным, заполненным десятками голосов, шепчущих знакомые едкие гадости, и ноющей за грудиной музыкой — мелодией, которая всегда обозначала лишь одно. Из-за стола он вскакивает, откидывая лютню будто ядовитую змею, и выходит — выбегает — на улицу, ощущая, как все смотрят на него. Смех глохнет в горле, выдыхаемый слабыми всхлипами, от которых ему становится тошно. На улице, в отдалённом от людей углу он позволяет себе со свистом отдышаться, пытаясь вслушаться в переменчивый звук в своей голове, то отдаляющийся, то приближающийся, вынуждающий потянуться к серпу на поясе, чтобы, ругнувшись, осознать, что оставил его в зале. И рубец, и соло слишком далеко от него, и он беззащитен. Прямо как тогда, когда всем он казался весёлой игрушкой, с которой можно делать что угодно, в том числе и сломать, поцарапать, поранить, порезать до крови, вскрыть и посмотреть на подрагивающие в страхе внутренности, тыкать гладкую и горячую печень испачканными в закусках — проклятые бисквиты, залитые молоком и слезами — и вине пальцами, насмехаясь над ним и разбирая на главные блюда, подав его отрезанную голову с яблоком во рту на серебряном блюде королю. Только король мёртв. Мёртв? Мёртв! Он больше не причинит никому боли, не сломает тяжелыми дверьми пальцы, не будет кидать ножи в него, как в живую мишень — не услышит его криков, стенаний и мольб. И мелодии больше не будет, потому что Та тоже мертва. И он тоже мёртв. Нож в сердце, удавка на горле, сломанные кости, вырванные внутренности, смолотые в мерзкую бурую кашу на грязном полу, и треснувший рассудок, как лак на любимой лютне с оборванными струнами, совершенно расстроенная и совершенно расстроенная своим хозяином — так много вариантов, а он один-одинёшенек, перед кровожадной публикой. — Хи-хи... Хех... — дрожь пробивает до самых костей, и Сарменти всхлипывает, сжимая в пальцах воздух вместо инструмента, — Аха-ха, хах, ха-а, — маска шута душит, и он стягивает её, зажимая себе рот и кусая ладонь до крови, но смех не останавливается, лишь приглушается, не удерживая скулеж и слёзы. Глазам мокро, за глазами пусто, а в голове, утихая, отыгрывается заключительный аккорд, обрезающий шелестящий шум чужих голосов треском какофонии, от которой течёт кровь из ушей — не настоящая, настоящую он проливал слишком долго и ничего от неё не осталось, только иссушенный, изуродованный труп, притворяющийся шутом, потому что больше некем было. — Ха, ха, хи-и-и... Сарменти царапает лицо в попытке наткнуться на родное ощущение агонии, но не находит ничего, кроме кровящей плоти, щиплющей крошечной болью от соли слёз. А затем вспоминает про кинжал в ножнах, к которому он тянется дрожащими пальцами, пытаясь вытянуть его за рукоять, что ему едва удаётся — оружие выскальзывает на землю, звеня лезвием по камню, вынуждая опуститься на едва подчиняющихся ногах, чтобы поднять его. Мелодия окончательно тухнет под его плач, когда шут встаёт, натыкаясь мутным взглядом на подошедшего к нему человека. — Не смотри на меня! — истерика дёргает его руку с кинжалом, которую перехватывают за запястье, мягко уводя в сторону. Ощущение пальцев знакомое, и Сарменти медленно понимает, кто перед ним, ослабляя хват на рукояти. — Пожалуйста, не смотри, — он отворачивается, пряча лицо в тенях. Балдуин в ответ мягко качает головой, поднимая с земли маску, аккуратно отряхивая её от налипшей грязи. — Всё хорошо. У каждого бывает момент слабости, — прокаженный вкладывает маску в свободную ладонь, слабо сжимая чужие пальцы на предмете до момента, пока шут заметит. — Но не обязательно переживать его в одиночестве. — Это предложение? — за маской становится лучше, всё ещё душно, но безопасно, как под одеялом во время грозы в детстве. — Можешь считать таковым, — Балдуин кивает. — Ты знаешь, где моя комната. Шут тихо хихикает от подобной двухсмысленности, но соглашается. Второй этаж, третья дверь слева — небольшая каморка с кроватью и тумбой, подходящая только такому аскету, как бывший король. Хороший король, заботящийся о людях, а не о себе. От мысли Сарменти всхлипывает. — Пойдём? — предлагают ему, получая кивок вместо слов. Змеиное шипение чужих голосов с тревожным визгом тает, когда рука Балдуина оказывается на его плече, мягко сжимая в жесте поддержки. Она не возвращается.