Almost dead

Секреты, тайны, будущее до сих пор не раскрыто.

Первая их встреча не задалась сразу — ещё не названный шут отточенным движением упёр кончик кинжала ему под челюсть, целя в уязвимое, незащищённое маской место, и прищурился в недоверии, как дикий кот, кусающий пытающуюся ласкать его руку. Сарменти весь такой — недоверяющий, подозревающий, оголодало-уязвимый и на самом деле нежный. В самых крошечных мелочах, которые замечает только слепой. Но несмотря на свою нежность, его кинжал и серп остры, а лютня настроена, чтобы играть похоронный марш их врагам, разрезая мягкие уязвимые ткани, заставляя кровоточить в ужасе от звенящего хаоса, который приносит с собой шут. Кроме звенящего хаоса тот приносит колкие фразочки, острые шутки и угловатый флирт, разбавленный десятками неозвученных вопросов, потому что Балдуин не мог иначе. Как и подойти не мог — дикий кот каждый раз поднимал драную шерсть на спине и шипел, как гадюка, обнажая когти, и ему приходилось отойти. Парацельс с мягкостью в голосе говорила, что он так со всеми, пока не привыкнет, как привыкал ко всем: медленно и осторожно, наблюдая и оценивая. Почти как игра в сенет, но гораздо сложнее и без уступчивости оппонента из-за его, Балдуина, происхождения. О последнем он не говорил. Никому. Он солдат, поэт, но точно не король. К тому же Сарменти от самого слова дёргался, стараясь сжаться в клубок, и — по ночам, когда его никто не мог услышать, — рыдал в подушку, скрывая всхлипы и полные смешанных эмоций крики. Только его слышали, и кувшин любопытства медленно переливался через край, заполненный вопросами. Наверняка болезненными, а потому Балдуин молчал. Молчал и думал о том, что за любое неправильное слово кинжал перережет ему горло — но ему хватало и без слов понимания, что какой-то король когда-то сломал шуту жизнь. Может даже довёл до тех приступов, которые иногда происходили с Сарменти: некрасивой мешаниной смеха, слёз, самоповреждений и хватке на лютне, как на единственном спасении от подступающей тьмы. И... музыки. Он никогда не видел страха на лице шута из-за маски, но каждый раз чувствовал, что эти вещи вызывают в нём дикий ужас: король и мелодия. Не простая, давно забытая и всё же ещё живая где-то в подсознании Сарменти. Иногда даже казалось, будто Балдуин её слышит. Острую, резкую, мешанину нот от которой одновременно тошнит и хочется ещё, чтобы лилась кровь, визжали люди и смеялся музыкант. Спустя время, как и говорила Парацельс, Сарменти привык. Прощупал почву под звенящими башмаками, проверил пределы и подходил уже ближе, не боясь Балдуина, но всё ещё убегая, едва что-то казалось ему некомфортным. Балдуин тоже мягко узнавал вещи, не настаивая, но призывая к разговорам, внимательно слушая и не перебивая. Многие темы были запретны, но те немногие доступные вызывали улыбку от честности — Сарменти не врал, говорил правду или не говорил ничего вовсе. По его же собственным словам, ему хватило лжи ещё давно, но не говорил причину сего. И это было совершенно нормально. Дикий кот не становился домашним, когда принимал еду от чужого ему человека, но начинал доверять, принюхиваясь к протянутой руке, не думая кусать. Правда, достаточно доверившись человеку кот позволяет себя гладить и в конце концов засыпает на коленях, безоговорочно веря в то, что его не бросят и будут любить. Балдуин точно не думал, что подобное могло когда-нибудь произойти, но шут подходил ближе, показывал уязвимую сторону, доверившись, улыбался под маской довольно и использовал остроту заточенных лезвий, чтобы своеобразно защитить прокаженного от врагов, а потом, после затяжной и нудной дороги, уже в трактире, осторожно уселся рядом, опёршись о Балдуина и задремав под ощущение чужого тепла.