Almost dead

Помощь, оказанная в тяжелую минуту, провидение; также война, триумф, самонадеянность, месть, беспокойство (хлопоты).

Встреча с Абсолютом оставляет их едва живыми. Весь путь на проверку оказался полным опасностей даже больше, чем обычно, особенно когда Омерзение вспенилось, знаменовав то, что их ожидает смерть. Смерть их действительно встретил, указав костлявым перстом на Дамиена, которого пришёл забрать — почти получилось, если бы не Парацельс и её навыки лекаря, которые и до этого не раз их спасали на пороге смерти. Переломы, резанные, колотые и рубленные раны, пронизывающие через любую защиту и заставляющие кровь кипеть, внутренности белеть, кожу плавиться и сознание таять в ужасе. Но они справились. — Не дёргайся, — строго просит чумница, — швы разойдутся. Тебя знатно потрепало, — Балдуин слабо кивает, улыбаясь, едва девушка привычным жестом отстукивает кончиками пальцев по плечу — хочет сжать его за плечо в благодарно-дружелюбном жесте, но не хочет навредить сильнее, чем он уже получил. — Не так уж и знатно, — Дамиен крутится вокруг останков, используя магию, чтобы излечить себя от травм. Почти полная слепота не позволяет чётко увидеть, как рассеченная рана на животе склеивается краями, пряча иссохшиеся внутренности и желтоватые рёбра, но он слышит, как переломанные руки с хрустом восстанавливают свою целостность под удовлетворённый шепот и звон бича. — К моему удовольствию. Балдуин морщится от едва ощутимой вспышки дискомфорта. Он не ищет боль, чтобы испытать удовольствие, она сама его находит и он смирился с ней, никакого божественного просветления раны не дают, кровь не отвечает на молитвы, а Свет внимает молча, подавленный и поборенный. Омерзение ползёт всё дальше, пожирая любую пародию на огонь, жизнь, оставляя только темноту, смрад гнили и железный венец о пяти остриях, покрытый ржавчиной и засохшей кровью — знак триумфа, до которого тьме ещё далеко, и Балдуин в это верит. Они кладут свои жизни не напрасно, как бы тяжело и трагично это ни было. Пролитая кровь и утраченные товарищи эта плата за восстановление порядка. — А где шут? — интересуется флагеллянт. Сарменти рядом с дилижансом не оказывается, как и чуть поодаль. — Неужели решил сбежать? Ну пусть побегает, раз ему так хочется. Нам же меньше проблем, если он не вернётся, — Парацельс на него недовольно шипит. — Что? Разве я не прав? — Не прав, — отвечает ему Балдуин. — Я пойду поищу его. — Пф, — в смешке звучит что-то горделивое, что приходится проигнорировать. Потом можно будет разобраться, когда они будут в безопасности. Без насилия — такого удовольствия прокаженный ему не даст. Главное найти Сарменти, остальное подождёт. В особенности Дамиен и его трудности в общении с живыми людьми и любовью к шипам и увечьям. Смрадье не то место, где легко потеряться, тем более сложно находиться долго без свежего воздуха, не пропитанного кислой гнилью, но шут не обнаруживается нигде рядом и приходится идти дальше, отмечая ярко горящий в окружении отвратительных пейзажей свет надежды. Ноги сами приводят к почти не разрушенному домику у дороги, крышу которого облепили мясистые наросты смрада, щёлкающие зубами на его приближение, но не пытающиеся укусить. В кармане на всякий случай лежит мешочек щелочи, приносящий заразе невыносимую боль и плавящий искусственно-выращенную плоть, оставляя под лопнувшей кожей пародию на кости, испещрённые наростами и выростами — руками лучше не трогать, чтобы не заразиться. Балдуину хватает и лепры, выедающей его плоть. — Мне очень жаль, малыш, — раздаётся из соседней комнаты, в которую прокаженный входит, сжав в ладони рукоять меча. Картина ему предстаёт странная и тошнотворная: труп изуродованного смрадом волка, плешивого с пятнами язв, выросшего в размерах и отрастившего себе половину человеческого лица с острыми зубами. Если бы не лужа крови и воткнутый в горло животного знакомый кинжал, пришлось бы беспокоиться о битве с тварью в небольшом пространстве, но волк мёртв. И убил его сидящий чуть поодаль Сарменти, тискающий что-то в руках. — Сарменти? — названный вздрагивает, останавливая руки. Что-то на это издаёт тихий скулеж. — Это..? — Хлеб. — Я бы не сказал. Пусть это и Смрадье, но хле— — Это волчонок по имени Хлеб, — уточняет шут. — Его мать ты видел. Похоже сожрала кого-то не того и... Ну, ты понял. Я не могу его оставить одного, он сирота, он погибнет. Балдуин осторожно опускается рядом, неожиданно для себя ощущая маленькие лапки на протянутой в сторону Сарменти ладони. Волчонок-сирота негромко тявкает, виляя хвостом. Без стаи или хотя бы матери он не протянет долго, а в таком месте наверняка от голода попробует окружающее его мясо и повторит судьбу родителя, но и брать с собой дикое животное опасно для них, пусть даже это детёныш. Детёныш однажды вырастет во взрослую особь, которая захочет на волю и вполне даже будет способна напасть, тем более это волк — они целят укусом в горло. Только до этого времени он вряд ли доживёт, если останется тут. — Хлеб? — Мхм. — И почему так? — Для сироты это самое важное, — пальцы Сарменти пробегают по короткой шерсти в ласке. — Мне плевать, что ты скажешь, я всё равно возьму его с собой. — Ты можешь взять его, — принимает решение Балдуин. — Я так и знал, что ты не— Подожди, могу? — Ты сам сказал, что он сирота и погибнет. Если мы можем спасти одну жизнь, то мы должны это сделать, независимо от того, животное это или человек. Шут обнимает волчонка, передавая свою радость щенку, пытающегося вылизать керамическую маску в благодарность, вызывая улыбку у Балдуина. Уже на выходе он подбирает кинжал, наблюдая как Сарменти выносит Хлеба из дома на руках, осторожно прикрывая пушистую голову ладонью, чтобы того не коснулся смрад, и решение оставить волка не кажется ему неправильным.