Almost dead

Власть, энергичность, действие, храбрость, великодушие.

— Сними маску, — слова не звучат как просьба, но ощущаются таковыми под пристальный нечитаемый взгляд шута. Ночь в трактире оказывается достаточно тихой, чтобы подумать об уединении в полумраке под треск свечей и слабый вой ветра, пропахшего тиной и солью со стороны Морготья. Шут в темноте и одиночестве легко проскальзывает в комнату Балдуина, умудряясь не звенеть бубенцами одежды и прийти без оружия — даже привычных ножен на предплечье не видно, как и обычно покоящегося в них кинжала. Чужую уязвимость от подобных действий прокаженный замечает в неловкости движений, случайной, но имеющей под собой основу: шаги возле двери, будто у загнанной лисицы, готовой броситься прочь при малейшей опасности. — Боюсь, тебе не понравится то, что ты увидишь, так что откажусь, — шут цыкает, подходя ближе к сидящему в кресле и забирая из расслабленных пальцев книгу, отбрасывая её на кровать. — Сарменти, — начинает Балдуин, но сразу же останавливается, качая головой. — Сир, — названный откликается, а затем повторяет просьбу-приказ. — Сними маску. — Только если ты снимешь свою, — Сарменти осторожно касается керамики маски, и прокаженный едва не прикусывает язык. Это слишком. Слишком грубая фраза для человека, который пережил страшное и сломался, медленно восстанавливая себя по кусочкам. Балдуин не знает, что именно произошло, но он видел схожее безумие у людей, пришедших с войны или потерявших семью — неправильные слова, действия, поступки и фразы приводили их в кататонический ступор или звериный гнев, и Сарменти не был исключением. — Прошу прощения, мне не стоило этого говорить. Шут кивает, опуская голову ниже, заводя правую руку за голову, на ощупь приподнимая ткань шутовской шапки и щёлкая застёжками маски, отчего тонкие ремешки падают едва ли не вместе с ней, если бы не придерживающая личину ладонь. Замешательство растворяется в чистейшем изумлении, на что Сарменти тихо хихикает, чуть более глухо, чем обычно. — Ты первый, — ему всё ещё страшно, понимает Балдуин. Обнажать себя настоящего перед человеком, которому доверяешь. И Сарменти доверяет, но осторожно. Прокаженному не остаётся ничего другого, кроме как встать с кресла и ослабить застёжки собственной маски, отпустив золото в ладонь, прикрыв глаза. Он помнит, что маска скрывает: изуродованное лепрой лицо, будто он медленно гниёт заживо, выбеленная заразой нечувствительная кожа и мутные, слепые глаза. Ничего красивого, и удивлённый вдох со стороны шута это подтверждает. — Сожалею о твоих будущих кошмарах. Сарменти прыскает, будто он сказал что-то смешное. — Открой глаза, — просит он, и Балдуин повинуется. Вместо белой керамической маски он встречает чужое лицо с неловкой кривой улыбкой и со смесью страха и веселья в тёмных глазах. Прокаженный тянет ладонь, от которой Сарменти на миг отшатывается, но затем позволяет себя коснуться. Смуглая сухая кожа, давно не видевшая солнечного света, прямой нос, острые скулы, впалые щёки, волевой подбородок покрытый едва ощутимой щетиной, и... Балдуин убирает руку. Это уже будет слишком. — Ты... — подходящие слова вертятся на кончике языка, но все они неправильные, не передающие то, что он мог бы сказать. — Страшный? Отвратительный? Выродок? — предлагает Сарменти, вынуждая нахмуриться. — Что-то насчёт моего происхождения? Расы? — ...Красивый, — своеобразный, своенравный, справедливый и добрый, но общего слова для этих нет. И реакция на простое «красивый» у шута получается резкая, будто он подобное слышит впервые. — Это плохая шутка, не смешная. — Я не шучу. Его чуть грубовато хватают за предплечья, вглядываясь в голубую муть в поисках «я пошутил», но не находят. Взгляд шута становится жалобно-жалким, губы дёргаются в горькой усмешке, совершенно беззвучно, но на языке оседает «не говори такое», будто это приносит почти физическую боль. Балдуин наклоняется, чтобы понять, но получает вместо ответа неловкий тычок губами в щеку, оставляющий на едва чувствующей коже фантом прикосновения и звук бубенцов. Губы Сарменти оказываются сухими и мягкими.