Almost dead

Удел, судьба, удача, веселье, счастье.

Целовать Сарменти оказывается приятно. Осторожно снимать маски, мягко касаться губами чужих, игнорируя ноющее чувство за грудиной и колющее — в голове. Шут сам тянется в ответ, обхватывает руками за шею, притирается бёдрами и хрипит что-то неразборчивое, но оттого не менее соблазнительное. Он легко флиртует за маской, но без неё, уязвимый и неловкий, прячется за терновником усмешек и холодности, который приходится выжигать вот так, терпко и любяще — под тщедушные звуки, рвущиеся из-под подрагивающего кадыка и подрагивающие пальцы, которые Балдуин перехватывает своими. Резкий контраст не пугает, нехватка тоже, и Сарменти бьёт поддых подобным проявлением привязанности. Терновник выгорает до корней, стены падают под силой стихии, а огнедышащий зверь стелится игривым щенком — и личина кровожадного шута оказывается отброшена под аккуратными прикосновениями, яркими и явными, когда они остаются одни в четырёх стенах и полутьме, и незаметными, нечитаемыми — едва кто-то оказывается рядом. Даже когда мир прожирает Омерзение, люди всё ещё предвзяты. И пусть Свет не говорит ничего против подобных отношений, священники с пеной у рта и безумными глазами навыкат будут доказывать, что именно это вызвало тьму: мужеложство, свобода мысли и желание лучшего. Первое, конечно же, во главе. Но Балдуину плевать на подобные изречения, любовь, какой бы она не была, не может быть неправильной, если не приносит вреда влюблённым. — Балдуин, — шепчет Сарменти подрагивающим голосом, удобно восседая на чужих коленях. Не «сир», не «Ваше величество» — имя. И от этого созвучия букв внутри всё скручивает жаром. Слишком приятное ощущение, греющее холодные внутренности. Будто он не раб своего недуга, разлагающийся десятилетие живьём ходячий мертвец, а что-то поистине красивое и нужное. Кто-то любимый. — Сарменти, — откликается Балдуин, пытаясь подражать интонации, вкладывая при этом своё. Нежный, осторожный, игривый котёнок не умеющий прятать когти, пряное вино, шелест знакомых страниц — родное и необходимое; любимый. Шут на отстраняется, прикрывает лицо ладонью и смеётся. Приятным звуком счастья, а не кровавым привкусом смычка по металлу, пророчащего смерть. Мелодия пухнет и гниёт где-то в тени подсознания, скребётся знакомыми нотами и растворяется шипением кобры, столкнувшейся с мангустом. Ощущение ржавчины горчит на языке, но смывается привкусом с чужих губ — мятными на вкус травами лекарств. Смех вновь загорается посреди поцелуя, грея в груди приятной пульсацией, оставляя после себя улыбку. Тёплую, ни разу не безумную — и Балдуин на миг задумывается о том, как бы Сарменти выглядел в шелках и золоте, без мрака прошлого и гноя настоящего. С драгоценным венцом на чёрных длинных волосах и, может быть, тонкой цепочкой на шее с кольцом на ней. Лишь секунда несбыточного и невозможного, которая вынуждает его улыбнуться. Никто из них двоих не король и никогда не станет, и это к лучшему. — Мэ тут, — шут кладёт ладонь поверх замотанной бинтами груди, — камам. Балдуин наклоняет голову в непонимании, переводя мутный взгляд с довольного лица Сарменти на руку, ловящую тихое и спокойное биение сердца. Без брони он чувствует себя также неловко, как и шут, но это в какой-то мере приятно. Легко и едва ощутимо, как прикосновение пухового пера, но приятно отдаёт прямо под центр ладони ритмичным ударом. В ответ он притягивает шута к себе за шею, осторожно соприкасаясь лбами. Тьма плещется на грани света свечей, в окне загорается рассвет, и Балдуин делает для себя определенные выводы.