Almost dead

Опустошение, насилие, страстность, экстраординарное усилие, принуждение, рок. То, что предопределяет, но само по себе не является причиной зла.

Гнев сгорает в синем пламени, не позволяя вздохнуть спокойно, клокочет где-то вдали, делая шумный вдох каждый раз, когда Гора приближается, гремя жидким огнём и ржавыми цепями. Что-то шевелится на грани осознанности, как мерзкая личинка, точащая своими острыми зубками плоть векового древа, не даёт успокоиться и мешает уснуть. Поградье и Морготье пенятся за дилижансом Омерзением и вонью жжёной плоти вперемешку с морской солью, оставляя после себя ощущение недосказанности, но они терпят. Сжимают зубы и веки, придерживая обидные слова, и у трактира их отпускает. Парацельс с цокотом небольших каблуков на ботинках уходит в лавку, строго наказав не делать ничего травмоопасного, с подозрением поглядывая на Дамиена, походящего на труп даже больше, чем обычно. Несколько последних боёв выбили из них почти весь дух и решимость, дав в обмен несколько сильных вещиц и глас Древнего Бога. Сарменти салютует флагеллянту с издевательской усмешкой под весёлую мелодию. Их сложные отношения уже никого не удивляют — они не враги и едва ли испытывают настоящую неприязнь, но почему-то не переносят друг друга, а в этот раз всё дошло вплоть до взаимных оскорблений. До ножа в спину не доходило — шутки шутками, а от их миссии зависит многое, и смерть одного из них может фатально повлиять на всё. В особенности на их жизни. — Сир, — бубенцы на одежде звенят, прося внимания своему хозяину, — не соизволите выполнить просьбу жалкого шута? Балдуин улыбается. — Конечно. Шут ведёт его на второй этаж, перебивая контрастом: внизу, где шум и люди, он гремит и звенит, но в тишине и одиночестве он передвигается бесшумно, половицы под его ногами не скрипят, петли на дверях, чуть ржавые от времени — тоже. Шум он позволяет себе лишь тогда, когда прокаженный проворачивает ключ в замке, оставляя их вдвоём наверняка. В полумраке свечей он стягивает шутовской колпак, бросив его куда-то в угол, расстёгивает ремни маски, откидывая её следом, и развязывает узел волос. Балдуин не удерживается от прикосновения. Касается чужой щеки, ведёт по скуле вверх, с улыбкой отмечая, как Сарменти прижимается щекой к ладони, уложив свою поверх и зажмурившись. Брови изламываются в жалком выражении, между ними пролегает морщинка. — Можешь, — шут облизывает губы, — сделать мне больно? — Я, — это странная просьба, отдающая железным звоном в голове. Да, надави, сломай, слушай, как он будет хрипеть и давиться. Он выбрасывает этот соблазнительный шепот из головы. — Не могу. — Мне нужно, — Сарменти ведёт чужую ладонь вниз, укладывая её на кадык. Пальцы обхватывают тонкую шею, и Балдуину кажется, что, надави, она сломается. С противным хрустом, который он слышал несколько десятков раз, и каждый раз этот звук вызывал не более, чем ощущение тошноты, застрявшее в горле. — Эта мысль не даёт мне спать, застряла в голове, как... — он осекается, не договаривая. Как Она. Истерика музыки, почти сравнимая в мощи над человеком с расползшейся по миру мерзостью. — Тебе не нужно, — качает головой прокаженный. Ему не нужна боль, она не приносит Сарменти ни грамма удовольствия, только колкое ощущение дискомфорта, подстёгивающее приступ. Полученная им однажды боль осталась на теле сотнями шрамов от ножа, топора, плети, кипящей жидкости, огня — то, что не каждый солдат или король испытает на себе, он уже испытал. И Балдуин видел эти следы, подтверждающие его самые страшные мысли. — Я не сделаю тебе больно, пока ты точно не будешь уверен в том, что тебе нужна боль. Когда мы одолеем Омерзение, которое играется с твоим разумом, ты сможешь сказать мне правду. Он не говорит «тебе не нужна боль, тебе нужна нежность», но передаёт это через касания — гладит ладонями смуглую кожу, ведёт к чувствительным местам за ушами, мягко чешет загривок и выше, пропуская чёрные пряди сквозь пальцы, целует в лоб в светлом желании очистить чужой разум от лезущей в сокровенное тьмы. Сарменти отвечает ему неуверенными объятиями, уткнувшись носом прокаженному в плечо. Через три дня, когда они приедут к Горе, в храм Железного Венца, у Балдуина будет ещё одна причина одолеть апостола. И этой причиной будет не гнев.