Almost dead

Привлекательность, любовь, красота, преодоление искушений.

Балдуин в постели оказывается ещё более неловок, чем в повседневных делах. На поле боя всё просто: тяжелые удары мечом, разящие тех, кто попался под них, и встреча с ударами врага в броню, без возможности уклониться. Тут... Всё сложнее. Он до неприличия неуклюж, и только осторожные прикосновения Сарменти показывают ему правильный путь. Изъеденные лепрой пальцы подрагивают в онемении, когда Балдуин касается чужих щёк, ведя по скулам вниз к губам, считывая лёгкую улыбку, которую он сцеловывает под отдалённо похожий на урчание звук со стороны шута. — Сядь, — просит Сарменти, слабо толкая ладонью в грудь в сторону кресла. Балдуин подчиняется, сразу же ощущая вес на коленях. В полумраке свечей шут выглядит как демон-искуситель — нечёткая желанная фигура в ореоле света. Фигура в ответ жадно целует, царапая короткими ногтями бинты на груди, стараясь коснуться лихорадочно-горячей кожи под ними. Балдуин перехватывает аккуратные запястья, заводя их за спину. Сарменти от жеста прогибается, трётся бёдрами и тихо смеётся от пришедшей в голову аналогии: статуя и гадюка. Почти беспочвенно, но чем-то похоже. — Сарменти, — шут тянется, прислушиваясь к тихому голосу. — Да? — Боюсь, я не знаю, как мы могли бы— — Ш-ш, — перебивает Сарменти. Хватка на запястьях ослабляется, и руки нагло возвращаются на место, двигаются вверх и оглаживают челюсть, — у меня есть идея. Потребуется только... — он хихикает, неудержавшись, — рука помощи. Он ведёт по плечу вниз, гладит предплечье и аккуратно переплетает пальцы, ощущая, как Балдуин вздрагивает от простого прикосновения. Шут уверенно ведёт ладони вниз, прижимая их между бёдер, позволяя едва-едва почувствовать его жар под одеждой. Изувеченная кожа не показывает постыдный румянец, но во взгляде ощущается что-то такое, развратное и стыдное, как у молоденьких девиц, впервые увидевших обнаженного мужчину. Целомудренный поцелуй в щеку под тихий шелест ткани штанов и короткой муки только укрепляет ощущение. — Ты никогда не занимался сексом с мужчиной? — Балдуин заторможенно кивает, не сразу поняв причину вопроса. — А с женщиной? — Я никогда не был женат. — И даже с проституткой? Мысль приходит слишком резко и пробивает голову как арбалетный болт, вынуждая сдержать нервный смешок Сарменти на кончике языка. Балдуин девственник. Король, воин, поэт и ни разу не касался женского тела. И вряд ли теперь когда-нибудь коснётся. Болезнь испугает брезгливых, шрамы испугают нежных, а остальные попросту отвернутся. Глупцы. От лёгкой вспышки гнева где-то под сердцем вновь набирает обороты знакомый полубезумный звук скрипа стали, бульканья тёмной крови и воя, который со всхлипом лопается, едва шут ощущает грубые пальцы на чувствительной плоти. Слишком неловкое движение, недостаточно смазки, но Сарменти нравится это ощущение, от которого внутренности сворачиваются в горячий комок. Движение вверх, задевающее краснеющую головку, и вниз до основания под нечленораздельный звук, который Балдуин читает как боль и останавливается. Шут на это сипит, вновь сплетая пальцы, и показывает нужный ритм — быстрый, жесткий, от которого Сарменти вжимается лбом в замотанное бинтами плечо и закусывает губу. Балдуин замедляется, ослабляет хватку пальцев, гладит по головке, уделяя внимание крайней плоти, старается принести больше удовольствия, не ожидая судорожный стон на выдохе. Горячее дыхание оседает на бинтах конденсатом и десятком разных звуков, полных похоти, когда прокажённый находит подходящий ритм не для секса, а для занятий любовью — медленно и чувственно, лаская каждый сантиметр горячего члена, размазывая смазку от головки ниже для лёгкого скольжения. Свободной рукой он берёт шута за затылок, вынуждая показать лицо. Слепота мешает увидеть всю картину, но жадная бездна глаз ощущалась бы даже не будь у него глаз вовсе. И поцелуй, жадный и горячий, оказывается вторым подтверждением того, что Сарменти хорошо. Слишком хорошо, до подрагивающих пальцев, и хриплых всхлипов на каждом движении вверх, к которому он подаётся бёдрами, стараясь продлить ощущение шершавых подушечек на уздечке и влажной головке. Мысли тают как снег весной, оставляя приятную пустоту, набитую жадными похотливыми желаниями, которым шут поддаётся, жарко сплетаясь языками, пока в груди не начинает колоть от нехватки воздуха. Его немногочисленный опыт не помогает совсем, не готовый к подобному. Мужчины до Балдуина стремились повалить его на постель и грубо иметь, редко обращая внимание на нужду самого Сарменти в потребности кончить, а если и обращали, то делали это быстро и жестко, стирая чувствительную плоть сухими ладонями до болезненного выкручивающего внутренности оргазма. Сейчас же он хочет принести удовольствие, но не может — пальцы трогают бывшего короля между ног, но не находят ни капли заинтересованности. И это ломает привычный уклад, в котором он был удобной подстилкой, а секс был просто сексом. И Сарменти не знает, что ему делать. Руки мешают, поцелуев не хватает, и он не знает, хорошо ли Балдуину так же, как ему. Онемевшая кожа не выдаёт эмоций на прикосновения, а взгляд, заволоченный мутностью слепоты, не даёт достаточно. Но Сарменти обязательно научится считывать мельчайшие изменения, обязательно. Ему только нужно время. И — о, Свет, — ему нужно кончить. — М-м... — он стонет в поцелуй, цепляясь пальцами за чужие предплечья, вздрагивая всем телом. Балдуин прекращает его ласкать, едва пальцы чувствуют горячую жидкость, пачкающую бинты и руку. Довольство от сделанного греет внутри, даже несмотря на его немощь — измученный болезнью организм игнорирует мужское желание, не подавая никаких признаков похоти. — А ты? — устало интересуется Сарменти, медленно поглаживая бинты. Ощущение приятное, несмотря на лёгкое ощущение дискомфорта и опустошенности. — Я довольствуюсь тем, что принёс тебе удовольствие. Большего мне не надо. Откровенная правда, на которую шут морщится с непривычки. Приятная — в животе печёт от ощущения заботы, — но непривычная. До неловкого непривычная, под которую сложно подстроится, но Сарменти готов попытаться. В особенности пока Балдуин прогоняет обратно во тьму его омерзительное прошлое... ...И звенящую в темноте мелодию.