Almost dead

Брачный союз, пленение, порабощение.

Шут тихо хихикает, глотая громкость, чтобы не привлечь внимание. Убегающий от него бандит падает на землю, зацепившись за корягу, и пытается отползти, мямля что-то невразумительное. Сарменти только подходит ближе, дёрганно, но аккуратно — болезненно-выцветшая трава не мнётся под его шагами и лишь звон бубенцов оповещает о его движении, хаотичном и монструозном, пугающем. Взгляд глаза в глаза настолько схожий, что в животе оседает фантомный болезненный узел, сминающий его внутренности в кровавую кашу, едва не до пузырящейся крови на губах. Пустое желание отомстить дымиться в голове вместе с вскрой ему горло, выдави глаза, отруби руки, он должен страдать. Как страдал сам шут, прячась от ударов и боли, скуля сквозь зубы и умоляя перестать. И всё, что он получал в ответ, были боль и смех. Нечеловеческая какофония звука, которая выражала изуродованную пародию на восторг. Не счастье и радость, таскавшуюся за ним как бродяжка в надежде на ласку и хоть какой-то перекус, а гнетущий его монстр, ответом которому была только Она. Такая же, как и смех: бесконтрольная и кровавая. — Хи-хи, — он сжимает серп, закусывая губы, чтобы подавить всхлип. — Хе-хе-хе... Бандит раззявливает пасть в крике, начало которого пронзает шум выстрела, а конец — дымящаяся дыра ровно посередине лба. Слишком быстрая смерть. Сарменти резко оборачивается, звеня гневом, наблюдая, как Дисмас убирает пистолет. — Мы уже собираемся, а ты долго, — он игнорирует чуйку, предупреждающую его не подходить ближе к шуту и тем более не поворачиваться к нему спиной. Весь он похож на пружину капкана, готового схлопнуть стальные челюсти на любой добыче, будь даже это охотник, который его поставил. Сарменти дёргается, долго смотрит на труп, пытаясь найти схожесть. Хочет их найти, увидеть мерзкий взгляд, заплывшие жиром щёки, толстые пальцы в золоте и камнях, расшитые богатством одежды, но не находит ничего из этого. И не мог бы увидеть, потому что его мучитель уже долгие годы мёртв — Сарменти сам с удовольствием отрубил ему голову, полную изощрённых пыток, и вздел её на пику, а затем отделил руки, чтобы методично обрубить все пальцы, которые приносили ему страдания и усиливающееся желание умереть. Король мёртв, его свита растерзана, а замок заброшен, но легче не стало. И не станет, ведь он больной на голову монстр, заслуживающий железный венец даже сильнее, чем Омерзение. Он вздрагивает, когда на плечо падает ладонь, слабо сжимающая в жесте поддержки. Дисмас не видит через маску болезненную гримасу, но ощущает. Сам вид шута подсказывает о чём-то старом и незаживающем. Воспоминания та ещё дрянь, кусающая по любому моменту, с причиной или без. — Пойдём, приятель. Сарменти только кивает, отворачиваясь. Боится услышать знакомый мотив за спиной, но труп остаётся молчалив. Она не приходит. Позднее, у костра, когда почти все будут спать, он решает узнать кое-что важное для него самого. — Каким ты был королём? — в голосе нет ни капли смеха, и непривыкшего к такому Балдуина это удивляет. — Я старался быть справедливым, — отвечает он. — Рвался к крестьянам, чтобы облегчить их нелёгкую жизнь, несмотря на заверения чиновников. Ходил в зараженные трущобы, чтобы помочь людям, от которых все отвернулись... — И за твою помощь бедняки наградили тебя лепрой, — Сарменти прыскает, больше от жмущего под сердцем чувства несправедливости, чем от веселья. — Злишься на них за это? — Нет. Я мог бы злиться на них, на чиновников, которые привели к болезни, на себя, — прокаженный спокойно выдыхает, — но моя злость ничего бы не изменила. Я не владею силой, способной что-либо изменить, так что я смирился с этим. Сарменти на подобное прижимает колени к груди, внутри которой ноет. От несправедливости, такой детской и наивной, от опустошенности и невозможности сказать в лицо обидчику всё то, что он хотел. Месть была и была кровавой, но этого недостаточно. Недоговорённость осталась, мысли, чувства, и он... — Я не знаю, что он с тобой сделал, но я знаю, что он мёртв и больше не причинит тебе боли, — шут тянется к ремням, щёлкает застёжками и отбрасывает маску с ухмылкой в сторону, растирая горячее лицо в наивном порыве прогнать желание зарыдать, как младенец. Балдуин прав. — И я здесь, рядом с тобой, чтобы убедиться, что никто больше её не причинит. — Это слишком уверенные слова для Вашего величества, — голос дрожит, и это звучит убого. — Кто знает, может меня завтра разорвёт на части и я умру. Прокаженный сдвигается в его сторону в нечитаемом желании, от которого Сарменти не успевает сдвинуться, лишь жмурится, готовясь к удару. Без маски тяжёлый кулак точно прилетит в лицо, сломает кости, выдавит глаза, а затем сползёт крепкой хваткой на горло, вдавит кадык до хрипов и выдавит весь живительный воздух из лёгких, оставляя только затапливающую внутренности кровь, заставляя давиться ей и молитвами к безучастному Свету. Кулак не прилетает в лицо. Ладони не обхватывают горло. Боль не появляется. На лопатках оседает тёплое ощущение объятий. Балдуин не хочет убить, он... обнимает его? Больного на голову джокера, который смеётся, устраивая резню и проливая кровь своих недругов? Обнимает Сарменти? Ступор облепляет мышцы, давит на лёгкие, не давая дышать, и бывший король понимает это по-своему, отстраняясь. — Прошу простить мне подобную вольность, я подумал, что— Шут прерывает его медленным, осторожным движением, обнимая в ответ. Без слов, совершенно молча, позволяя окружающему разбавленному затишью говорить за него. И это тепло, приятно, кажется, будто, может быть, Балдуин прав. Совсем немного. И Сарменти хочет в это верить.