Almost dead

Гарантированная удача, путешествие, дорога, эмиграция, бегство, перемена места.

Сарменти краснеет на переплетение пальцев, прикрывает лицо свободной рукой, прикусывая кончик указательного пальца, и улыбается. Балдуин отвечает ему таким же движением губ, стряхивая неловкость, заполняющую комнату. Он учится и обучает, показывает своему шуту, что ему нечего бояться, что прокаженный готов принять его прошлое любым, насколько бы ужасным оно ни было. Даже мелодия, редко набирающая обороты, не пугала, пусть и была слышима в шелесте горения свечи и треске половых досок. В безопасности и тишине трактира Сарменти рассказывал о детстве: о постоянных кочках, любящей матери и строгом отце, ржании коней и редких остановках в больших городах, пугающих и манящих одновременно. Там, под защитой матери, он познавал мастерство карманника и мелкого плута, коими были большинство рома. Вольными, отчасти неприкаянными, вечно в дороге под песни и пляски. На воспоминания Сарменти улыбается, устраиваясь поудобнее и откидывая голову Балдуину на грудь, тепло выдыхая под челюсть обычные детские истории, когда мальчики бегают вместе и находят неприятности, которые решают почти как взрослые. Бегали с палками, ездили на лошадях табора без седла, подчинив мощь терпеливых громадин детской храбростью, прятались от гаджо и таскали то, что не было прибито, домой. Потом, когда он уже подрос, он ушёл из табора. Только он, лютня и благословение матери, единственной, кто знал истинную причину его ухода. В его возрасте было положено жениться на какой-нибудь молодой девушке, начать семью, а он засматривался совершенно не туда. Его не интересовали ни возможная жена, ни семья, ни быт. Ему хотелось свободы, музыки, радости окружающих от того, как он играет, аплодисментов и цветов, брошенных к ногам. Так что, собрав скромные пожитки, он ушёл в поисках своего пути. — Очень редко вспоминаю о них, — признаётся Сарменти. — А когда вспоминаю, то понимаю, что никогда не смог бы к ним вернуться. — Почему? — Уходя из табора, ты нарушаешь романипэ и перестаёшь быть рома, — хватка на пальцах чуть слабеет. — К тому же, я бы не смог посмотреть в лицо моей матери. Она отпускала своего сына с мыслью, что однажды услышит истории о том, как выступает при богатых дворах, а увидела бы меня. Шута, который использует музыку как инструмент для резни. — Она бы увидела мужчину, в которого ты вырос. Храброго и сильного, — Балдуин обхватывает ладонью запястье Сарменти, вынуждая того вытянуть руку. — С проблемами в голове и наверняка одержимого демонами, — подначивает шут. — Любящая мать будет любить своего ребёнка несмотря ни на что. Даже, — неожиданная мысль вызывает смешок, — если он выставляет себя шутом, на потеху публике, а по ночам возлежит с мужчиной. Сарменти хмурится, оскорблённый, но затем смеётся. И сдаётся. — Если они живы, — начинает он не с самой радостной ноты, но жизнь жестока и он подчиняется её жестокости, — и если мы выживем, — шансы невелики, но всё же есть, — то я попробую их найти. — Мы, — поправляет Балдуин. — Хочешь поехать со мной искать табор рома? — прокаженный уверенно кивает. Хочет. И он уверен в том, что все останутся живы к концу этого ужаса. — Возможно, мы оба одержимы, — Сарменти отводит взгляд с злорадной ухмылкой, которую Балдуин стирает неловким поцелуем в лоб, от которого взгляд шута смягчается, а в груди начинает щемить от тёплого ощущения. Странное чувство от которого он отвык, но по привычке тянется, не думая о том, что оно может его уколоть. Оно на это не способно — ведь... Шут отодвигается, поворачивает голову и тянется к золотой маске, осторожно снимая её с чужого лица. Он привык к тому, что за ней, хотя раньше вид изувеченной кожи мог вызвать короткую вспышку ужаса, как и сам Балдуин: огромный воин с таким же огромным мечом, молчаливый и отстранённый. На деле просто скромный и внимательный, неловкий во взаимоотношениях с людьми после того, что с ним сделала болезнь. Сарменти почти такой же, только болезнь его далека от физической. — Как переводится та фраза, которую ты говорил? — интересуется прокаженный, склонив голову. В ответ он получает мягкий смешок и ощущение рук на шее, знаменующее поцелуй. Нежный и чувственный, к которому шут тянется, неудобно изогнувшись. — Мэ тут камам, — говорит он шепотом, повторяя жест — ладонь на грудь, прямо над сердцем, лёгкое движение пальцев по бинтам, чтобы прочувствовать ритм, — и улыбаясь в поцелуй. Балдуин перехватывает ладонь, гладит костяшки и забивает себе голову мыслями, которые исчезают под соприкосновением губ. — Я думаю, что люблю тебя, — признаётся бывший король, будто исповедуя свой самый важный секрет. Он не уверен, потому что раньше такого не испытывал ни к кому, но если так ощущается любовь, желанием защищать и быть защищённым, полным нежности и тёплых мелочей, то он любит. По-настоящему любит, как его мать любила отца, со всей душой и чувствами. — Сир, — Сарменти качает головой, исправляясь, — Балдуин... — Это слишком для Вашего величества? — догадывается Балдуин. — Более чем по отношению к ничтожнейшему шуту. Такие слова обычно говорят принцессам или королевам-вдовам, — серьёзный намёк, который прокаженный игнорирует. Он больше не король и никогда им не будет. И не хочет быть. Путешествовать странствующим воином ему нравится гораздо больше, так он способен помочь людям, как он это делает сейчас, борясь с Омерзением, воющим у Горы. — Возможно, но я откажусь от подобного предложения. Я не нуждаюсь в изувеченных проклятиями принцессах и их матерях, как и в разговорах с ними, — Сарменти передёргивает от мысли, во что могли королевские особы превратиться. Обжорство превратило людей в несытей, отчаяние — в разложившиеся ходячие трупы, а фанатизм отвернул в сторону Забытого Бога, что сделал из людей полурыб. У Омерзения есть своя кривая пародия на юмор, так что богачи стали чем-то наверняка страшным и омерзительным. — Меня вполне устраивает очаровательный шут. — У вас ужасный вкус в людях, Ваше величество. Мне очень повезло.