Almost dead

Конец, смертность, уничтожение, порча (разложение).

Сарменти нравилась Долина. Осенний лес, с пожухлой листвой, падающей на мощённую дорогу, и прохладным, чуть влажным воздухом. Омерзение едва касалось этого временно безопасного места, но всё равно проникало в землю, иссушая растения и вынуждая их впадать в спячку, медленно и незаметно издыхая. Но если не думать о воющей темноте, наползающей куда только можно, то Долина действительно красива. В ней нет гниющей стылости Смрадья, солёной тины Морготья или вони горящей плоти жителей Поградья. И тупого, бьющего по ушам гула Горы с её храмом Железного венца нет. Осенняя тишина... Приятно. Прохладно, конечно, но по-хорошему прохладно. До того момента, как они пересекают мост и лес заканчивается. Может, это какая-то магия, а мост является её границей, но это никак не меняет факт предстающей картины: пир Омерзения. Высушенные поля, уничтоженные дома, гниющие трупы, которые обгрызают ожившие мертвецы, когда-то бывшие крестьянами — разруха и хаос, принесённые с Горы звоном стали и крадущимся шепотом. Когда Сарменти только приехал, всё выглядело не так убого — люди жили, пусть впроголодь и плохо, но в их груди билось сердце, а в голове был разум. Теперь же это остатки, к которым шут проявляет милосердие, отрубая серпом головы и пронзая кинжалом глаза, попадая прямо в мозг. Жаль лишь, что ведомые тьмой трупы не стоят на месте, ожидая своей участи, а пытаются укусить, оторвать от него кусок, уронить и сожрать живьём, выжрать внутренности и сдавить в пальцах его ещё бьющееся сердце. Иногда он даже представлял себя мертвецом. Ведомый лишь искаженным голодом труп в порванных шутовских тряпках, тащащий в сломанных руках лютню и серп, бренча не оторванными бубенцами одежды, а сломанными костями, торчащими отовсюду. И тишина в голове. Никакой мелодии, жаждущей насилия крови, резни, нападающей в его самые уязвимые моменты. Никаких чувств, памяти и ночных кошмаров. Совершенная пустота. Нежная, как объятия матери, и холодная, как снежная буря. Гораздо лучше снов, где тьма обступает его со всех сторон, венчая его короной о пяти концах, врезающихся в его череп до влажного хруста и текущей на глаза крови, заволакивающей взгляд мутной пеленой, оседающей в голове медным гнилостным привкусом, и нарастающим искаженным, аритмичным гулом, трансформирующимся в Неё. Складывающееся у ног Омерзение, ластящееся как обглоданный пёс, ощущение безграничной космической силы и кипящая в венах ненависть ко всему живому, греющая ледяным ощущением внутренности до их слабого бульканья, едва они выкипают, лопаясь. Сарменти прикусывает язык до щиплющей боли. Нет. Быть трупом лучше, чем чьим-то сосудом, даже в мыслях. Труп это пустота, тишина, ничто, совершенный конец любой истории. Сосуд — отрицание, гнев, наваждение, честолюбие, милосердие. Жизнь не несёт смысла, всё ничто перед абсолютом космоса, покорись или будешь искажен, сдайся и будешь переделан. Борись, стань пожранным, сожми веки и впусти в себя... Нет. Да. Однажды он сделал эту ошибку, она принесла ему свободу и удовольствие, но сломала то шаткое, чем он был даже после всех избиений — шёпот в темноте, острые когти бледных пальцев, ядовитый смех и похотливые взгляды, ломающие кости и оставляющие только булькающий в окровавленной глотке смех, искры истерики, тлеющие и тающие, едва мелодия успевала набрать обороты, прежде чем он успевал срастить переломы — и оскорблений. У него оставался контроль. Тонкий, неправильный, едва заметный и жалобно-ничтожный, но он был. И на его плечах держалась вера, что он выживет. Что всё закончится пусть не блёклым миром, но кровавой ничьей. Вместо этого была кровавая резня, перерезанные горла и отрубленные головы с откошенными открытыми ртами и распахнутыми в ужасе глазами вздетые на пики отнятых у стражи орудий. А потом, спустя годы, как по зову, с Горы донёсся вой. Ещё слабый, набирающий силу, но уже тогда дающий понять, что миру, каким его знали люди, придёт конец. И знаком о вознесении венца стало Омерзение, ползущее во все стороны и сожравшее всё, что могло переварить и выблевать в искаженной пародии на былое. Почти всё. Они ещё оставались живы.