Almost dead

Плодотворность, действие, инициатива, продолжительность жизни. Неизвестное, скрытое, также затруднение, сомнение, неведение.

Он отводит руку с лютней, чуть сгибаясь. Гул музыки податливо собирается за его спиной набирающим силу красным светом. Бандиты в панике разбегаются, чуя сильную магию и подгоняемые капающей в их сторону зелёными брызгами ядовитую кислоту, прожигающую кожу и плоть, но один разворачивается на носках, вскидывая арбалет и спуская курок. Короткий болт с влажным чавканьем врезается Сарменти в грудь, застревая глубоко в гости, и он дёргается, сбиваясь. Финал с грохотом неудовлетворённой жажды резни падает на него, пронзая несуществующим копьём шута насквозь, заставляя подавиться кровью и пошатнуться, упав на колено. — Сарменти! — Балдуин оказывается рядом, когда Сарменти отводит маску, сплёвывая кровавый сгусток на землю и перехватывая лютню. Хаотичный марш притягивает стрелка против его воли, сковывая по рукам и ногам, прямо к прокаженному под меч. — Сарме— — Прядк... — едва он убирает пальцы со струн, музыка исчезает. Финал тает в воздухе, как и нанесённый им урон. Болт в груди мешает, но выдёргивать Сарменти не собирается. Истечь кровью от такой простенькой раны, после всего того, что они уже прошли — например проклятого Бога рыболюдей, который наверняка возродился благодаря силе Омерзения — будет ничтожно и глупо. — Могло быть и хуже, — сломанные руки, перемолотые пальцы, раздавленная грудная клетка, вывернутые наизнанку внутренности, влажно пульсирующие от потери крови, так много вариантов на самом деле. Не говоря уж о подтачивающем рассудок стрессе и тёмных мыслях. Они всего лишь люди — три человека и один недотруп, который шут с удовольствием сделал полноценным трупом — против всего лишь... Богов? Сущностей? Никто не пытался даже объяснить. С причиной коллапса мира, как минимум. Чем-то, что создало Омерзение, как сладкая середина. Или с Богом. Как абсолютно отвратительный максимум. Сарменти может убить виконта, графа, герцога или короля — титул не важен — но Бога? Это будет весело. Настолько весело, что они умрут от смеха. Или, хех, просто умрут. Сарменти смеётся, и это отдаётся терпимой волной боли в рёбрах. — Мы же догоним их? — инициатива хрустит его шейными позвонками, едва он тянется. Настоящая боль догонит его позднее, когда они будут в относительной безопасности, но пока он готов танцевать и резать, пока травмы не станут слишком критичными. Пока ему весело, и изуродованные, неритмичные, перекрученные ноты, забитый, забытый мотив, отдающий запахом крови, гноя и криков, с привкусом собственных слёз агонии и апатии его не преследуют, он будет драться. От остального он может убежать. Смеясь и играя какой-то нудный, заевший мотивчик тремя струнами. — Нет, нам нужен перерыв. Тебе нужен, — Сарменти морщится, слишком незаметно под маской, но слишком ощутимо в воздухе. Ему не хочется. Их ждёт горящий город, и чем дольше им ехать до него, тем сложнее будет проехать после. Тем более их ждёт отдых в трактире и, к сожалению, Гора. Звенящая тяжелыми стальными цепями настолько громко, что даже в сотнях миль слышно. — Пожалуйста, дай себе отдых. Сожми его горло, выдери голос хрипом, выгрызи зубами, эти слова не могут принадлежать королю. — Я... У нас нет времени, сир, — обращение звучит устало, без привычной доли яда. Может, это он устал. Может, Омерзение заползло ему в голову и творит отвратительные мысли. Ещё хуже, чем они уже есть. — Возможно, ваши слепые очи не могут узреть отвратительный мир, но я могу вас увещевать, что он полон разложения и мерзости. И трупов. О, и монстров. Отвратительное место! Балдуин качает головой, втыкая меч в землю. Сарменти ухмыляется, отступая, но не успевает убежать, прежде чем его хватают. Паника хватает шута за горло, вынуждает испуганно пискнуть, но затем отступает, оседая тяжелым осадком в животе. Прокажённый берёт его на руки, неся к дилижансу, и шут дёргается, как рыба вне воды, пытаясь слезть. Но боль не приходит, и он совсем немного успокаивается. Недостаточно. Хватка оказывается мягкой, пусть и крепкой, и сбежать не получается. Сбежать не получится, он в чужих руках, послушная игрушка на ниточках, которой так удобно ломать сочленения с влажным, сочным хрустом и тихим воем на одной ноте.. — Что... сделал? — сквозь ватный туман звучит знакомый голос, приносящий острую боль в груди, которая исчезает спустя пару минут. — Не трогай... Пугается.... — ...жаль... Сарменти не слышит смех, не чувствует тошнотворный запах богатых яств и не ощущает боль от тычков, пинков и ударов. Только его собственное дыхание и бешеный, рваный пульс, колотящегося где-то в горле сердца. И мелодию. Медленную, постоянно проигрывающуюся то назад, то скачками вперёд, слишком прерывистую, чтобы сразу понять, что это Она. Мелодия его личного ада обрывается со свистом пробитых лёгких, давится бледной, мутной кровью и затихает, когда глаза концентрируются на мелочи в его руках. Что-то круглое и холодное, оставляющее фантомное ощущение знакомого родного тепла. Медальон. Очень знакомый и очень важный, который обычно висел на шнурке на шее. Только ощупывание показывает отсутствие шнура, наверняка перебитого болтом, когда он кланялся. Балдуин нашёл и принёс? Просто так? Вряд ли. Всем королям что-то нужно от ничтожнейших шутов. Надо будет поговорить и узнать, что он хочет.