Almost dead

Мудрость, осмотрительность, проницательность, искушения, жертва (жертвоприношение), интуиция, пророчество, предсказание.

Балдуин часто повторяет об осторожности. О том, что он болен и что Сарменти может заразиться. Разлагаться — распадаться — заживо, лежать, прикованный к кровати, чувствуя, как твоё собственное тело предаёт тебя, сдаваясь на милость болезни, убивая орган за органом, позволяя прочувствовать каждую каплю боли, которая оставляет после себя совершенно ничего, как проедает нервы, словно тонкий шелк. Сарменти плевать на то, что он может заболеть. С этим можно спокойно прожить года три-четыре, этого хватит на многое. Пока появятся первые симптомы, он уже может успеть умереть, от зубов какой-то недобитой шавки или от лапы космикона, не говоря уже о простых травмах, монстрах в темноте и самого главного его ужаса, сидящего у него в голове. Лепра не успеет убить его быстрее, чем его собственный клинок. И всё же, лепра пугает его. Не своей заразностью, а тем что... Она ведь убьёт его? Убьёт Балдуина? Какой бы силой духа он не обладал, игнорируя часть болезни, но излечить её нельзя. Свет не излечивает, даже будучи подобием Бога, магия едва позволяет сдержать симптомы, не говоря уж о неумении лекарей лечить подобное, остальное... Остальное хуже. Сохранить жизнь легко, сохранить человека как личность гораздо сложнее. Омерзение прекрасный тому пример — оживляет большинство людей, только это уже не люди. Эхо того, кем были, ведомое голодом до плоти и осколками воспоминаний. — О чём ты думаешь? — спрашивает Балдуин, покоя тонкие ладони с длинными пальцами в своих, неуклюжих обрубках, покрытых бинтами. — О смерти, — Сарменти морщится, немного лжёт. Не о своей смерти, о чужой. Его смерть это грандиозный финал безумия, смерть Балдуина — издыхающий покой умирающего живьём. Смерть незаслуженная, горькая и тошнотворная в своём бесчестии. — И бессмертии. — Мрачные мысли для спокойного вечера, — шут согласен с подобным замечанием, но поделать ничего с собой не может. Скука, подгоняемая паранойей, вызывает неправильные мысли. Иногда неправильные в хорошем смысле. Отвратительно милые и нежные, от которых пальцы не попадают по нотам, а мелодия не проигрывается в голове даже парой дёрганных звуков. — Как я могу помочь тебе? Сарменти пожимает плечами. Помощь... Хе. Хех. Ха-ха-ха... Протянутая рука, украшенная огромными перстнями, переливающимися десятками оттенков, от нежного, почти успокаивающего голубого до кроваво-красного рубинового. Покрытые жиром грязные пальцы, ловящие тонкие запястья до фиолетовых синяков. Отрежь, отруби, распотроши, пусть они перестанут, пусть он прекратит, хватит! С него достаточно! Ему больше не смешно! Он не хочет больше играть! Всхлип клокочет в горле, и шут сглатывает склизкий комок. Хочется удавиться смехом и отпихнуть протянутую руку помощи, но он терпит. Скрипит зубами, как застарелыми струнами скрипки, и терпит. Балдуин не сделает ему больно, несмотря на все острые слова, ядовитое шипение и кинжал у горла — Балдуин знает, что Сарменти жертва, и подходит аккуратно, как к дикой лисице, угодившей в капкан. То, что лисица бешеная он узнает лишь когда острые зубки сомкнутся у него на протянутой в мирном жесте ладони. Хи-хи-хи! — Мы живём в убогом мире, сир, — Сарменти вытягивает руку, сгибая пальцы в подобии когтей. У настоящих монстров они есть. Острые, покрытые бурой, засохшей кровью когти, изменённые двумя рядами для измельчения плоти в новом жестоком мире. В мире, где все рано умрут, сдохнут или будут сожраны — сироты, матери, преступники, убийцы или монахи. Все. От клыков несытей, лап диких тварей или зубов оживших трупов, слишком рано и слишком глупо. Даже они, вшивые герои, тянущиеся вперёд ради неведомых целей, умрут самой болезненной смертью в конце своего пути, без лавров победы и радостных восклицаний толпы. Смерть, оскорблённый и отражённый, придёт за ними с наточенной яростью и пожнёт их души. Точнее, их остатки. И никакого рая после смерти им не видать, даже... Шут морщится. Уголок губ дёргает в неприязни и кисло-сладком отрицании, клубящемся комком змей в желудке. Даже те, кто его вообще-то заслужили. Только пути назад нет, только вниз и вперёд. В самое пекло, где даже огонь не принесёт тепла, будучи объятым вокруг тела. В объятия космического льда, въедающегося в органы и разбитое снежными шипами сознание, изменяя, дополняя, уродуя и убивая. Хех. Может они уже в преисподней. Или преисподняя уже в них.