Almost dead

Беспристрастность, равноправие, честность (неподкупность), исполнительность.

Они обнимаются. Слишком долгие объятия для прощания, недостаточные — для статуса любовников, но это их личный секрет. Был, пока Сарменти не заметил эту парочку, стоя на лестнице поместья. После отрицания они вернулись опустошенными и уставшими, заслужили отдых и разбрелись по немаленькой территории бывшей усадьбы какого-то богача, по доброте душевной — или в результате скоропостижной смерти — оставившего всё имущество и имение в распоряжении не самого приличного сброда. Но тут было тепло, повариха — хромая на левую ногу и изуродованная на пол лица клыками какого-то несытя — готовила вполне вкусно, а в кроватях не было клопов. Королевские условия для тех, кто прожил большую часть жизни на улице. Платой за эти условия была угроза жизни в виде спасения мира от Омерзения и его порождений. — ...Вернусь, куда я денусь? — Дисмас неловко улыбается, поправляет шарф и бросает взгляд в чуть мутное от утреннего тумана окно. За стеклом собирают экипаж, кони уже стоят, нервно переступая с ноги на ногу, постоянно дёргая ушами по сторонам. Какой-то маленький городок прислал в поместье весточку о том, что недалеко от них окопались свинолюди, пока ещё небольшим отрядом, но в скором времени обещающие нагрянуть и перебить всё живое в городе. Реакция была незамедлительной. Сарменти щурится, зевая, и вытирает выступившие в уголках глаз слёзы, залезая пальцами под маску. Убогая картина — шут в маске и одеяле! Ха! — но более чем комфортная для него. Особенно тогда, когда все нормальные люди спят, и лишь четверо из них готовятся уехать с большим шансом не вернуться. Будет ли Сарменти скучать? Едва ли. Не по всем уж точно. — ...Иди, — угх... драма. Дисмас уходит, оставляя чуть поникшего крестоносца у дверей. Они пробыли рядом около пары недель, удивлённые тому, что оба выжили, а теперь судьба вновь их разделила. И соединит обратно, раз ей весело. А ей точно весело делать подобные вещи с приверженцами веры в крест, муки и прочую дребедень, противную и слишком огненную на вкус самого Сарменти. Будь у церкви ещё силы бороться, она бы точно сожгла ещё больше невинных душ, чтобы спасти мир от напасти — и сгорела бы в итоге сама, как показал пример десятков горящих в агонии городов, разжигавших пожарища во имя Света. Омерзение огня едва ли боится, тьма глотает горящие факела с удовольствием факира, и единственное лекарство от безумия старая добрая сталь. — Как много ты видел? — Рейнольд оборачивается, смотрит пристально, и в свете напольных светильников в его глазах мелькает страх, паника и холодная уверенность в чём-то. — Вполне возможно, что я видел всё, — шут пожимает плечами, затем поправляя сползающее одеяло. Шутки и конфликты его будут веселить позже, когда он выспится. Сейчас внутри бурлит голодная пустота, оттягивающая веки и натягивающая невидимые струны, подёргивающие лениво теплящийся гнев. Немного даже жаль, что всё оружие — даже лютню! — у них отнимают из вполне понятных побуждений. — Не моё дело, с кем вы спите: друг с другом или без. Меня не трогайте и я не трону вас. — Звучит как шантаж, — за подобную любовь карают смертью, даже тогда, когда это попросту не важно, но Сарменти плевать. На любовь, не на казни. Любовь не заставляет вскрывать глотки бедным и потрошить женщин для удовольствия пока закон закрыл глаза и лёг в могилу, а значит имеет право жить. Да и шуту плевать, честно. Он устал. До мелкой, противной дрожи в пальцах, и неповоротливости, засевшей в костях, которую не снять никаким отдыхом, кроме сна, но сон не приходит. Веки тяжелеют, мир наполняется туманом, и в его серости Сарменти слышит играющую задом наперёд мелодию, заставляющую его вскочить на кровати, сгоняя морок сна. — Мне плевать, — крестоносец удивлённо делает шаг назад, пропуская сползающего шагом шута вниз, едва не задевающего бывшего рыцаря плечом. — Парацельс не уезжала? — Нет. — Отлично, — бубенцы глухо звенят, когда Сарменти разворачивается на месте, направляясь к комнате чумницы. У неё наверняка есть какие-нибудь травы, настойки, яды или что угодно от бессонницы. Нужно лишь сделать умоляющий голос и притвориться мёртвым, чтобы разжалобить её в достаточной мере, чтобы получить это. Всяко лучше обратиться к ней, чем к Джунии с её молитвами — они едва ли сработают с его неверием — или Абдулу. К последнему Сарменти не обратится даже на смертном одре. Нет. Совсем нет. Ему хватает проклятых космических тварей снаружи, в свою голову он их не пустит. Тем более Она там. И Она их сожрёт и не подавится, хех. После короткого стука по тёмной, местами мелко треснувшей двери, раздаётся тишина. Тёплая и лёгкая, напоминающая о предрассветном сумраке, дарующем покой и оживление, разгоняющем хлипкую тьму и высвобождающем из оков кошмаров. Но тишина расходится под тихим стуком каблуков, скрипом двери и усталым, сонным голосом: — Сарменти? — он кивает, ожидая разрешения войти. Обычно он входит без спроса, игнорируя удивлённые возгласы, но Парацельс... Можно сказать, что она почти его друг. По крайней мере, она единственная, кто знает. — Что тебя беспокоит? — она пропускает к себе в комнату, зажигает пару свечей и находит очки, проводя по взбалмошным волосам рукой в нелепой попытке привести их в относительный порядок. — У тебя есть что-то для сна? — Смотря, что тебе нужно, — нотки врачевателя в её голосе появляются и исчезают, едва Парацельс спрашивает: — Кошмары? Сарменти неопределённо пожимает плечами. Это не кошмары. Кошмары топят его в темноте из страха и невозможности что-то сделать, это прошлое. Удушающее, давящее и напоминающее о себе единственным известным ему методом, давящим в мягкое сердце до склизкого хлюпанья повреждённого органа. Он не испытывает сожалений — не о чем сожалеть, он наслаждался своей местью и они это заслужили, всю ту боль, кровь, муки, крики, плач и хрипы, — но этого не достаточно. Что-то внутри сломалось и не встало на место после этого. И теперь оно давит, как сломанные рёбра рвут лёгкие, которые должны были защищать. — Ты же понимаешь, что настойки помогут только временно? К тому же я не могу их дать тебе больше нормы, — шут цыкает на эту «норму». — Они рассчитаны на пару дней использования, дальше они перестают помогать и отравляют организм. — Они нужны мне. — Тебе нужен специалист по психологическим процессам, а не снотворное, буду честна, — Парацельс поправляет очки. — Я хирург. Я могу помочь срастить кости, вырезать мёртвые ткани или сшить живые, но твоя проблема вне моей компетенции. Пусть я не уверена, остались ли знатоки в нужной тебе сфере, но только они способны помочь. Глушить проблему не выход, она только ухудшится. — Предлагаешь мне поехать искать... мозгоправа? — в голосе звучит яд усталости с цианистым привкусом недовольства. — Будь мы в обычных условиях — да. Сейчас у тебя вряд ли получится найти хоть кого-то, — чумница игнорирует знакомые интонации, понимая. — Я не знаю, как помочь тебе, Сар. Попробуй... — она пожимает плечами, неловко обхватывая себя за предплечья, — не знаю, найти безопасное место? Для себя лично. И оставить свечи горящими. Настойку я не дам. Я и так беспокоюсь за твоё состояние. — Даже если я встану на колени и начну рыдать? — В таком случае это будет признаком зависимости от веществ в её составе, и тогда тем более не дам. Это расстраивает. Не забота — Парацельс старается, — а невозможность получить желаемое. Но он попытается с отчаянием голодного волка. Всегда есть шанс, что он потеряет сознание от усталости, и тогда прошлому придётся выводить его из небытия, прежде, чем заявить о себе. Варианты, не самые мягкие и слишком расплывчатые, есть. В крайнем случае он может настойку выкрасть. Конечно, чумница за это его по голове не погладит, но это будут проблемы будущего. — Просто попробуй, — просит Парацельс. — Если не поможет, то... придумаем что-нибудь. И украсть я тебе ничего не дам, у меня все лекарства под учётом и под замком, — она улыбается. Улыбка делает её похожей на нахохлившегося воробушка, маленького и достаточно наглого, чтобы дать отпор хищнику в разы крупнее. Невысокий рост и внешняя хрупкость скрывают под собой железную волю и женскую целеустремлённость, способную сжигать города и перерезать глотки ради защиты самого ценного, что у неё есть. — Хорошо. Я попытаюсь, но— — Никаких «но», — она берёт Сарменти за локоть, утягивая к выходу. — У тебя получится. Может быть это станет твоим первым шагом на пути к излечению. Как тебе такая идея? Излечение? Никакой мелодии в голове, кровавой резни в мыслях и клокочущем смехе в горле? Прошлое в прошлом, а не застарелое в будущем? Бредовая идея, настоящая фантазия. Он бы хотел. Хотя бы на минуту, но хотел бы почувствовать себя тем Сарменти, которым он когда-то был: простым уличным музыкантом, наслаждающимся краюшкой хлеба и звёздным небом над головой, овациями прохожих и счастливыми улыбками детей, услышавшими его музыку. Не кровожадным шутом, перерезающим горла и отрезающим руки и головы, задыхаясь смехом и искаженной музыкой, расстраивающей его лютню и заставляющей пальцы кровоточить при каждом движении струн. Когда-то эта музыка приносила радость, а не массовое убийство. Может, она сломалась так же, как и он — резко и хрустом переломанного в труху сознания, собирающего себя из осколков вслепую и быстро. Собрать получилось, но криво, искорёжено. Парацельс оставляет его снаружи, закрывает дверь и, скорее всего, уходит досыпать. Шуту же остаётся только идти — куда угодно, только не к себе в комнату, — бродить по коридорам и залам, прислушиваясь к полусонному шуму особняка. Небольшое количество прислуги невидимо работает, привыкшее — смотреть, молча осуждать, перешептываясь за его спиной, прикрывая смех ладонями: жалкий и ничтожный шут, выполняющий роль посмешища, которому никто не собирается и не собирался помогать — делать это вне поля зрения главы дома. Тихие шепотки утренних молитв, недовольные бормотания проснувшихся, болезненные стоны из-за отдающих ноющим чувством ран — дом просыпался, медленно и лениво, как никогда до Омерзения. Ноги приводят его к библиотеке, светлой из-за стеклянной конструкции под потолком и одновременно тёмной из-за огромных шкафов, заполненных разными фолиантами и книгами. Сарменти никогда не любил ни книги, ни библиотеки, но что-то останавливает его, заставляя войти. Солнце медленно поднимается из-за горизонта и света в комнате становится больше, а свечи затухают, потеряв остатки фитилей в потёкшем воске. Уже тогда у камина в конце библиотеки шут замечает знакомую фигуру. Гротескно-огромную на фоне небольшой стопки книг, отчего в груди поселяется какое-то щемящее чувство. Древний великан былого, согнувшийся под мощью нового, ломающего старые кости мироздания и пытающийся на обломках и мясе построить империю. — Доброе утро, Сарменти, — Балдуин поворачивается в его сторону, чуть кивнув. За маской не видно эмоций, но, кажется, он рад присутствию другого человека в библиотеке. — Рад видеть тебя. Составишь мне компанию? — Если таков ваш приказ, сир, — Сарменти кривляется, криво кланяясь и звеня бубенцами. Одеяло падает, но шут подбирает его, устраиваясь в кресло напротив и притягивая колени к груди, прежде чем укрыться, оставив лишь голову. — Как ты читаешь? — В тишине и спокойствии даже слепец способен узреть текста книг, — Балдуин перелистывает страницу с тихим шелестом бумаги. — Прости за грубость, но прежде я не видел тебя здесь. Мне всегда казалось, что ты не заинтересован в книгах. — Я и не заинтересован. В книгах нет ничего интересного. История каких-то там королей, история каких-то там войн и куча учебников начиная от домоуправления и заканчивая тем, как правильно пользоваться ночным горшком. А если ни то, ни другое, ни третье, то это фолианты чёрной магии, при открытии которых открывается портал в космос и тебя туда втягивают щупальца. Балдуин тихо смеётся. — Что? — Ты прав, тут очень много исторических опусов. И я более чем уверен, что где-то в третьем ряду есть инструкция по ночным горшкам. — Серьёзно? — Балдуин кивает. Сарменти пробивает на хихиканье. — Но всё же здесь есть и интересные книги, — прокажённый чуть приподнимает книгу в руках. Шут даже не пытается подглядеть, что там на обложке. — Если хочешь, то я могу тебе почитать. — Пф, — Сарменти откидывается в кресле. — Хочу. Посмеюсь над скукотой, которую ты читаешь. Балдуин рассказывает какую-то странную легенду о рыцаре, который должен был спасти королевство от огромного и могучего дракона. Тварь сжигает деревню главного героя, убивает его жену и улетает куда-то на гору, где располагалось его логово, вокруг которой только тьма, ливни с молниями и смерть. По дороге туда герой встречает себе помощников, дающих ему зачарованную флягу с магической исцеляющей водой в обмен на спасение застрявшего в волчьей яме ребёнку, огнеупорный плащ — за помощь с перегоном сотен овец, и... Что оказывается третьим Сарменти не успевает услышать, повернувшись полубоком в кресле и уснув.