Almost dead

Глупость, мания, сумасбродство (расточительность), опьянение, бред, безумие (бешенство), невольно выдающий.

Всё начинается с кладбища. Заканчивается — его беззаботная жизнь, его здоровый рассудок и его собственные песни, склеенные из обрывков дорожных баек — заскорузлое прошлое и начинается — угрозы, травмы, издёвки, смех, так много смеха — его будущее. До и после делятся ровно посередине в момент его слабости. Полуразложившуюся кошку любопытства к тому моменту уже прикопали, и Сарменти пришёл на кладбище. Скитался среди чёрных надгробных камней, вслушиваясь в ровный, чуть безумный мотив, приведший тогда ещё бродяжку-музыканта к себе. Убивший его, наверняка. Очередное порождение тьмы, сшитое в звук, чтобы сожрать рассудок услышавшего его, заменить внутренности и разум полой темнотой, нежной и холодной, как прохладный ночной воздух кладбища. Из-за этого ли тот старик со скрипкой так трясся? Потерял рассудок и себя в обмен на музыку? Или узрел что-то, что не дано лицезреть обычному человеку? Глупые вопросы. Да. Сделал ли Сарменти то же самое, обрекая себя на вечные муки безумия? Конечно. Он хотел славы. Он её получил. Славу и мелодию, весело играющую струнами его лютни. Увязавшийся щенок, а не музыка, яркая, звонкая, дарящая ощущение радости и безопасности, заставляющая людей радоваться в ответ и появляться толпами там, где Сарменти ходил. Слава, внимание, немного денег — мечта любого музыканта. Ещё большая мечта — выступать при дворе у короля. Только лучший из лучших способен стать бардом при дворе, играть свои лучшие песни и наслаждаться своим пусть маленьким, но статусом. Уже не простолюдин, ещё не барон, но уже придворная личность. Немного улыбок и обаяния, и титул в кармане. Какой скачок, великолепный рывок для простого человека, умеющего лишь перебирать струны. Того приглашения Сарменти не ждал. Не ждал, не надеялся, но принял с огнём в глазах и такой яркой надеждой, что не заметил ухмылки на лицах придворных, принёсших ему белый лист с гербовой печатью. Слепота опьянённого возможностью заволокла ему глаза и сковала руки, спав слишком поздно, чтобы что-то можно было изменить. То королевство не пользовалось доброй вестью, короля за глаза называли жирным ублюдком, прожирающим старания простых крестьян на роскошных пирах, в то время как сами фермеры едва сводили концы с концами, а его двор именовали не иначе как змеиным гнездом, где придворные дамы посещали алхимиков чаще, чем дамские комнаты. И всё же Сарменти поехал туда. Это лишь байки простого народа, пускающего слюну на дворцовые богатства и пышную жизнь лордов. Слухи и ложь. Ведь всё оказалось гораздо хуже. Он понял это слишком поздно, чтобы можно было бежать. Слишком поздно, чтобы сказать «нет». Слишком поздно, чтобы сохранить рассудок. Сарменти не был для них человеком. Интересным экзотическим зверьком, не более того. Маленьким и жалким, таким, которого весело кидать с высоты о холодный каменный пол, пинать ногами со всей силы до треска костей или бросать сверху помои, смеясь до икоты на непонимающий, мокрый взгляд. Или кидать ножи, как в живую мишень, вёрткую в своей попытке остаться в целостности. Даже прислуга холодно и серо отворачивалась от него, шепча за спиной, в темноте, о том, что он ничтожен. Кем он себя возомнил, придя сюда? Чернь. Ничтожество. Погань. Мерзость. Клоун. Шут. Последнее он заслужил вместе с костюмом из разномастных лоскутов с бренчащими от каждого движения бубенцами, вызывая приступы смеха у благородных господ и их леди каждый раз, когда кто-то из них пробовал свой любимый метод издевательства. Пнуть, ущипнуть, сломать, повалить, порезать, вскрыть. Сломайте пальцы певчей птичке, и птичка не сможет играть свою зачарованную музыку, успокаивающую охочую до резни толпу лордов. И они ломали. Медленно, со вкусом, чем попадётся им под руку, слушая, как мольбы переходят в репетативное «пожалуйста, нет», а затем в слёзы и, в конце, хрип. Это было спортом — довести его до крика. Вытащить из его горла хоть какой-то настоящий звук боли, а не фальшивый смех, пытающийся скрыть его среди смеющихся. Король был единственным, кто смог это сделать. И стал самой главной причиной, по которой Сарменти хотел отомстить. За свою пролитую кровь, слёзы, мольбы и разбитую в стеклянную пыль радость. За потёкший чёрными пятнами разум, рисующий по ночам в формах теней кровавую месть. Методичную, громкую и безжалостную, такую от которой сосало под ложечкой и хотелось улыбнуться по-настоящему, искренне. В его мести он был тем, кто смеялся, наслаждаясь муками. Только они, эти кровопийцы в человеческой форме, были виновны в страданиях людей. Сарменти не был, он приносил радость. И не хотел приносить её больше. Музыка его лютни менялась вместе с ним. Нежная и весёлая, она трещала аккордами и скручивалась в нотах, следуя за его дрожью и слезами, придумывая в его голове образы и дополняя красные сны красками. Там чуть желтого, от растёкшегося по стене костного мозга северного лорда, любившего бить Сарменти в живот, пока его не начинало рвать желчью. Тут чуть белого, от сломанных костей рук первой леди, обожающей унижать его. Ох, и чуть розового, когда шут вырвет ей её ядовитый язык. Чуть голубого на потолке, когда Сарменти повесит одну из гувернанток прямо на главной люстре — огромном чудовище из золота и жемчуга — в её любимом платье, которое она отдёргивала в сторону чтобы не запачкать, каждый раз, когда била Сарменти каблуком туфель по лицу, выбивая кровавые капли и наслаждаясь хрустом. Чуть зелёного там. Чуть чёрного тут. Резню может устроить каждый, но резня не принесёт удовлетворения его пошатнувшемуся рассудку. Нет. Нужна месть. Растущий ласковый щенок, превратилась в то, чем стал её хозяин. Теплота звенела ржавой сталью, шелестела сгнившими шестернями и в какой-то момент хрустнула лопнувшими струнами, изменившись до неузнаваемости. Дворняжка стала бладхаундом и была готова выполнить любую команду, с радостью и нечеловеческим упорством. Сарменти предоставил ей такую возможность на очередном выступлении. Под хохотки от звенящей одежды, кривой, почти неловкий поклон, и прячущуюся за маской ухмылку, он дёрнул струны лютни, и мелодия зазвенела. Задула половину свеч, разбила тонкие хрустальные фужеры, пробила дрожью весь дворец, вцепившись в его основание ледяными зубами. И хохот исчез. Сменился густым молчанием, которое растеклось по углам, когда шут засмеялся. И начал играть настоящую музыку, сковавшую зал тьмой и хаосом негармоничных звуков. Какофония резала плоть, рвала одежды, хватала людей и подкидывала их в воздух, чтобы с удовольствием скрутить и разорвать на неприятные куски, залив идеально-чистый пол кровавым месивом. Смяла стражу как консервные банки с влажным хрустом, выбросив их в окна с некогда красивыми стёклами и витражами. Крики, мольбы — пожалуйста, не надо, пожалуйста, нет — и громкое бульканье, выдранных глоток, полных того самого яда. Он молил о пощаде, когда ему ломали кости, его не слышали. И он не обязан слышать их, когда мелодия с удовольствием выворачивала колени и локти, лёгким движением выдирая позвоночник с обломками рёбер, каждый раз замирая на долю момента, чтобы прислушаться к желаниям Сарменти — удавить, разорвать, разрезать, сломать, перемолоть, отомстить, отомстить, отомстить! Гувернантку в голубом тьма выдернула откуда-то из коридоров, со звоном протащив по полу и ударив спиной о колонну в главном зале, чтобы затем вскрыть от паха до края рёбер и подкинуть к люстре, обмотав её горло её собственными кишками, повесив подыхать. Первую леди мелодия вытащила за руки, выдёргивая кость за костью до хруста вопля в сорванном горле, а затем методично вырвала ей язык вместе с гортанью, порвав их на мелкие кусочки прямо на тускнеющих некогда голубых глазах. Северного лорда, под радостный смех, невидимая сила кидала по всему залу, бросив переломанную массу костей и мяса в середине очередного движения, едва тот перестал дышать — хрипеть кровью из пробитых лёгких — и закатил выпученные в ужасе глаза. Все лорды и леди пытались убежать, вопя в страхе перед силой музыки, но каждый находил лишь смерть от искажённых аккордов, которые играл шут, дёргая струны в знакомом порядке и наслаждаясь удовлетворением, тёмным и кипящим, как его гнев, наконец-то нашедший выход. Но оставался главный виновник торжества, которого тёмная мелодия не трогала, загнав за трон дрожать от ужаса. Для него она подкинула под ноги Сарменти серп, стащенный с конюшен — разорённых и горящих, в котором плавились до костей конюхи и пажи, но сбежали кони, не сделавшие зла, — и кинжал — один из тех, которым его любили резать до тех пор, пока он не прекращал лепетать мольбы. Идею он понял почти сразу, перестав играть на лютне, чтобы взять серп — кинжал принёс ему слишком много боли, чтобы иметь желание его взять — в руки. Музыка продолжала дрожать за его спиной, добивая тех, кто продолжал двигаться, и откидывала в сторону изуродованные трупы, расчищая хозяину дорогу. — Мой король, почему же вам не весело? Почему вы не смеётесь? — шут пританцовывал, прокручивая в левой руке серп, некогда ржавый и кривой, выпрямляющийся и очищающийся на глазах. — Хе-хе, это моё лучшее шоу. Как вы любите! Кровь, крики, слёзы! Вы хотите что-то ещё? Чего же? Скажите! — по дворцовой стене проходит огромная трещина, крошащая камень, едва он поднимает голос до противной рези. Мелодия скручивалась и ревела, готовая к любому моментному желанию. Он ждал мольб, криков, угроз, свинячьего визга и тыкающих в его сторону пальцев. Она ждала секунду, когда сможет разорвать мир на куски, подчинить и подавить. Сарменти дождался первым. Едва король поднял руку в своём любимом обвинительном жесте, как сталь засвистела, и отрубленная рука упала с влажным хлюпом. Свинячий визг последовал тут же. Угрозы в том, что Сарменти повесят за преступление против короны, обвинения, что он не перестал быть простой крысой с подворотни, которую не стоило пускать во дворец даже несмотря на его игру. Шут только хихикал, меняя улыбку на холодную серьёзность лишь в момент, когда серп находит чужую шею. Голову с плеч? Хороший выбор. Он поднял голову с пола, кинул её на трон, игнорируя звон спавшей короны, и оглянул зал. Смех клокотал в горле, сознание очистилось и рассудок свалился, как карточный домик, с шелестом потраченных в ничто часов и беспочвенным гневом, затухающим без пламени причины. Десятки трупов пялились на него стеклянными глазами, обломками костей и вывернутыми конечностями. Под ногами хлюпала застывающая кровь и оторванные аморфные куски мяса. Невидимые зрители аплодировали его выступлению, щёлкая дёргающимися в стороны сломанными в запястьях руками, и свистели пробитыми лёгкими, вынуждая поклониться, игнорируя капающие на него с потолка капли — вино? слёзы? или всё же кровь? — и захлебнуться истерикой, ломающей его изнутри, вне физического мира. Мелодия вилась довольным зверем, обещая ещё больше крови и зрелищ, ты только играй, веселись и найди зрителей, ценителей и жертв. Весь мир поклонится великому таланту, а тех, кто откажется, они поставят на сломанные колени и вырвут лгущие, недовольные языки. Величие? Талант? Цена только в литрах боли и страданий. Шут продолжал смеяться, когда на негнущихся коленях дошёл до валяющихся лютни и кинжала. Короткий свист ржавой стали, тихий хлюп и вспышка горячей боли, пробившая всю левую руку до самых костей — тёмная мелодия замерла, как остановленный механизм, заскрипела шестернями и встала, согнувшаяся, как человек, которому воткнули нож в спину, прямо в сердце. Тьма со скулящим воем распалась по залу, обрушившись в тени, и беззвучно смотрела, как он, хихикая, уходил, перепрыгивая красные лужи и холодные тела, пытаясь напевать части мотива. Знакомого, почти родного, но разваливающегося на куски, едва он пытался вспомнить ноты. Талант и величие, деньги и власть, с хлюпом лопнули, недовольные уплаченной кровью, но Сарменти было плевать. Тьма, брошенная среди тухнущих и гниющих трупов, слишком быстро и незаметно перекочевала из опустошенного зала под его веки. Мелодия, изуродованная его руками и жаждущая крови, последовала за ним, со звоном ржавчины слизывая любые капли крови, застывающие на лезвиях серпа и ножа, и продолжала жить в его голове. Ожидая, выжидая и готовясь.