Almost dead

Экономия, умеренность (выдержанность), бережливость, умение управлять (владеть инструментом), приспособляемость (компромисс).

Сарменти под его руками гибкий, чуть вёрткий, почти лихорадочно горячий. Блеск в тёмных глазах почти такой же, чуть недоверяющий, будто какая-то часть его сознания боится, что Балдуин из ниоткуда достанет нож и воткнёт его прямо в доверительно-открытое сердце. Балдуин не позволил бы себя подобное — предательство доверившегося самый тяжкий грех, и чистейшее зло иметь его на душе, не говоря уже о том, что это нечто большее, чем просто предательство. Балдуин любит, аккуратно и трепетно, как и всё в своей маленькой жизни. Сарменти — хрупкая роза, прячущая крошечные бутоны в окружении острейших шипов, и прокажённый не может не пораниться о них. Малая жертва кровью во благую цель, которую чувствует и сам шут, но сломать заскорузлые барьеры, которыми полна его жизнь, он не может. Этот бастион не снести, не взять измором или силой — в некоторых войнах лучше проиграть, и войти в окружение крепчайших стен как союзник, а не покоритель. Балдуин с радостью проигрывает эту битву, чтобы победить в сотнях других, имея рядом необузданную силу музыки и острые края стали в лице смешного и смертоносного шута. — Мне кажется, — голос Сарменти чуть хриплый от полусна, — ты меня лапаешь. — Такова участь любого, кто нуждается в мази, — мази, бинтах и большом количестве чистой воды. Немного героической дурости в виде принятия удара огнепоклонника на себя имеют свои последствия, которые прокаженный помогает решить. — В скором времени я попрошу тебя повернуться на спину. — А я думал, что попросишь меня оставить тебя в покое, — шутка шипит на конце, едва пальцы в мази задевают особо глубокий ожог. Дамиен должен будет сказать спасибо. Потом, когда он придёт к пониманию, что его вторую жизнь спасли от смерти ещё на несколько дней. — Такие мысли меня не посещали. Можешь находиться в моей комнате сколько тебе угодно, я не против. — Слишком хорошее предложение, чтобы быть правдой, сир, — Сарменти тянется с громким, мелодичным хрустом уставших суставов. — Не боишься слухов? — Мне нечего бояться. Они поймут. Наше окружение пусть и бывает довольно жестоким, но в большинстве своём они хорошие люди, — разбойники, бандиты, убийцы, предатели, оккультисты и отверженные — все они здесь по какой-то своей причине не умирать так просто. В канаву лечь может каждый, встать из неё — лишь пара человек из десятка, и лишь крупицы способны положить свою удручающую жизнь в обмен на большую цель. Такую, что смерть послужит примером другим, а победа — проявит новый смысл жизни. Если, конечно, он не появится по пути. Любовь, друзья, дом... Множество вариантов в угоду каждого. Даже Балдуин, достигший внутреннего покоя и смирения, нашёл кого-то. Положенная когда-то жизнь окупила себя в десятке. — Даже я? — в голосе шута звучит тонкая отчаянная нотка. Немного надежды, чуть страха и безграничное ощущение собственной ненужности, от которых у прокаженного колет в сердце. Сарменти не мог и не может быть плохим человеком. Они видели худшие варианты, самых отпетых мерзавцев и ни на одного из них, даже частично, он не похож. Добрая душа, пусть и покрытая серыми пятнами плесени сомнений. — В том числе и ты, мой дорогой Сарменти. Шут щурится, позволяя себя улыбнуться: — Безграничное доверие это очень глупо. — Я доверяю тем, кого могу назвать своими друзьями, союзниками или, — Балдуин делает паузу, больше ощущая, чем замечая чужое предвкушение, — возлюбленным, — не любовником и даже не любимым, возлюбленным. Нужный сердцу и любимый душой. Усмешка, привычно чуть острая и хитрая, ломается в жалком выражении, как и брови. Вся мимика Сарменти меняется, едва слова прокаженного достигают глубины, по-человечески нежной и уязвимой. С непривычки он замыкается, ощетинивается, но прячет зубы и тяжко выдыхает. Балдуин даёт ему время привыкнуть и найти более приятные вещи в любви. Безопасное место, безопасные слова, безопасные действия — комфорт и тепло, которые приносит любовь в своём бытии. В случае Сарменти, это ещё и условия, которые не принесут зловещий и леденящий кровь в жилах мотив с полуночным мраком и потрескивающей свечами тишиной. Шут открывает рот, беззвучно шевелит языком и щелчком сжимает челюсти. Переворачивается, подставляясь под мазь. Прикосновения заставляют крошечные следы шипеть болью и пытаться увернуться, но он лежит на месте, почти не дёргаясь. — Я вижу твои страдания, — отпускает прокаженный. Сарменти трудно читать и трудно говорить, но он старается. — Ты можешь сказать то, что хочешь. — Я в порядке, — ложь. — Просто... А, не важно. Потом скажу, как-нибудь. Может быть. — Уверен? — Мхм. — И это никак не связано с твоим «лучшее во мне — худшее, что я могу дать»? — Мхм. Балдуин слабо улыбается. Причина не яснее раннего утра, но он понимает. И готов ждать. Времени у него пусть и немного, но это не страшно и никогда его не беспокоило. Жизнь сама по себе вещь короткая, заставляющая дорожить моментами, чтобы после смерти вспоминать их с удовольствием. — Тогда, как я закончу с мазью и бинтами, я могу принести тебе что-нибудь перекусить? — на последнем слове Сарменти чуть поворачивает голову, заинтересовавшийся предложением. — Яблоки и сыр? — Яблоки и сыр, — удовлетворённо тянет шут, подставляясь под необходимое и приятное почёсывание шеи. Странное вкусовое предпочтение, которое Сарменти нравится гораздо сильнее, чем что-либо ещё. А затем он догадывается. — Это ты меня так с мысли сбил? — Именно. —Хитро.