Almost dead

Изменение положения, возрождение (обновление), результат.

Балдуин не успевает среагировать на очередное движение лоз над головой. Битва с генералом грёз проходит ужасно по всем меркам: верная немёртвая стража едва оставляет их на ногах после нескольких битв, а генерал — сонный труп, нанизанный на искривлённый ствол дерева, шепчущий в своих кошмарах обломки фраз, — оказывается полон сил. Омерзение гноится на осыпавшиеся каменные стены, дроблённый месяцами непогоды пол ходит ходуном, угрожая обвалиться под каждым шагом, и корни кошмарного древа шуршат под кладкой, движимые изувеченной волей. Уже мёртвые, но недостаточно живые, и генерал, и лозы атакуют их как в последний раз, высасывая силы и рассудок гибкими ветками и громогласным, сбивчивым воем. Они едва отмечают движение лиан под потолком, занятые больше дрожанием земли и скрипучими, ржавыми, неуклюжими движениями военачальника, чья челюсть ходит ходуном, а глаза в выпученном испуге крутятся в орбитах — что ему показывает омерзение и какие ужасы оно выдирает из глубины его ссохшейся души никто не хочет знать, достаточно лишь обессиленной ярости кадавра, чтобы понять, что в его голове уже не осталось ничего человеческого. И именно это — фразы прошлого, отчаяние настоящего, — чуть отвлекает от мощных ударов меча, бича и забитых кислотой бомб, под хаотичные мелодии лютни. Те прерываются в один момент с дрожащим визгом, когда лоза обхватывает Балдуина за запястье, пытаясь удержать от очередного взмаха. Тонкую плоть растения разрезает серп, самого прокаженного чуть отталкивают назад под довольный звон, и дереву, подрагивающему под мощью генерала, это не нравится — новые лозы с грохотом падают с потолка, выбиваются из пола, цепляются за шутовской наряд и резко тянут вверх, до хриплого всхлипа перекрытого дыхания и звука падения инструмента, созданного резать отнюдь не мясо. Один из отростков корня отпихивает прокаженного в угол разрушенного зала, ударяет по едва стоящему на ногах Дамиену, и лишь Парацельс остаётся в относительной целостности, выжигая подползающие к ней ростки сильнодействующим ядом и огнём, едва-едва теплящимся под капающий из-под отсутствующего потолка дождь. Лозы сжимают горло Сарменти сильнее, вьются под маской, пролезая в отверстия глаз, и чуть наклоняют его голову отвратительно-механическим дёргающимся движением. Марионетка на ниточках, безвольная и подконтрольная. — Невыполнимые приказы... Нас... Бросили? — голос звучит неживым и мысли оказываются чужими, солдатскими, брошенными в грязи и дожде, оставленными умирать под натиском неудержимой тьмы. Они проиграли в войне, которой даже не было. Шут хрипит, дёргается, царапая лозы пальцами, и Балдуин пытается хоть как-то ему помочь, но генерал блокирует путь к древу, оставляя лишь шанс на атаку издали. — Парацельс! — просит прокаженный, получая в ответ брошенную в сторону обросшего мхом и костьми пня бомбу. Та с треском стекла бьётся, пытается гореть, но тухнет, едва оставляя повреждения, которых, впрочем, оказывается достаточно, чтобы часть лоз отступила. Обвивающаяся вокруг горла Сарменти лоза никуда не девается, сжимая уязвимое горло в предупреждении и угрозе. — Грязь под ботинками, бесконечный ливень, — очередной удар со скрежетом влетает в ржавые латы генерала, и отросток дёргается, сдёргивая свою тяжелую ношу в сторону, шурша листвой и гнилыми черепами. — Хе... хе... ха-а... — обрывистый смех прерывается характерным, отвратительным и пугающе-знакомым хрустом, после которого Сарменти перестаёт двигаться вовсе. Паника и страх, не успев, деформируются в удивлённый шок, глухой, ноющий гнев и почти звериное отчаяние — бесполезное и не имеющее никакой власти, не для Балдуина, едва успевающего поймать брошенное лозой, ставшее бесполезным тело шута. Остальная часть боя становится мертвецки-серой, какой-то неважной и тухлой — доспехи распадаются кусками под кислотой брошенного яда, а старый, обломанный меч находит замершее сердце и пробивает его, отрубая следом торчащий кусок дерева. Генерал засыпает незаслуженным вечным сном, и на секунду даже кажется, что дождь смягчается, но это ощущение тут же проходит, едва прокаженный отводит взгляд в сторону. Пробиваемая ветром, ударами капель воды и шелестом жухлой травы, тишина давит. Или, может, не тишина, а что-то другое, более тяжелое. — Мы не можем его оставить так, — Парацельс уходит и возвращается, неся в руках факел и сложенный мешок. Всё становится очевидным — омерзение не упустит труп кого-то, имеющего достаточно сильный дух, а убивать кого-то родного это невозможно больно. — Приедем в трактир, отправим... — из-за маски не видно, как чумница морщится, глотая слово. — отправим останки обратно. — И попросим прислать кого-нибудь ещё, — Балдуин оборачивается слишком резко, и флагеллянт делает шаг назад, подняв руки и замолчав. Им нужно ехать дальше, это не обсуждается. Они могут бросить всё, но тогда омерзение расползётся обратно на только недавно отвоёванные у него земли, и тогда погибнут ещё люди. И, может быть, погибнут и они. Втроём до горы они вряд ли доберутся. — Мне горько это признавать, но ты прав, Дамиен. Но сначала мы должны доехать до трактира, — до трактира ещё тридцать лиг. Тридцать лиг мёртвого леса и ожидающих на выезде из него космиконов, готовых помешать им, лишь бы они не добрались до Горы. Они справятся. Самое сложное... Уже произошло. — Уже там мы решим, что нам делать дальше. Они сжигают тело, собирают обугленные кости в мешок вместе с инструментами шута, и тогда Балдуин замечает чуть почерневший от копоти медальон. Крошечное напоминание о чужом прошлом, которое прокаженный берёт в руки, оставляя с собой. От прикосновения к потеплевшему металлу из темноты доносится хаотичный скрежет стали, напоминающий об омерзении и вынуждающий обернуться. Тьма в углах зала вьётся дымом, скручивается в съедающей аккорды мелодии, подвывающей нотами и булькающей ощутимым вырезать, уничтожить, отомстить, подрагивающим в лёгком привкусе незнакомости. Тёмное отчаянный гнев, они заслужили, кровь, резня, убийство, да, так нужно, все виновны, невинных не осталось отбивается вопросительным мотивом, ожидающим какой-то реакции, но Балдуин лишь сжимает медальон сильнее, и мелодия, ржаво и устало, подвывает свистом пробитых лёгких в отчаянном опустошении. Тьма тает, лопается с хлюпом мелкой лужи под тяжелым сапогом, и оставляет смутное ощущение. Он уже слышал что-то подобное: ржавчина прошлого, давящая на разум жаждой убийства, идущая задом наперёд мелодия, пропускающая ноты и заедающая в моменте повтора — это Она, преследующий Сарменти кошмар, мучитель, остаток прошлого, который... потерян. Оставлен без единственного человека, слышавшего мелодию во всей её красе здравого рассудка. Мысль оставляет горечь, подтапливает печалью и Балдуин выдыхает, давая эмоциям место, но не проявляя их. Буря в груди сверкает штормом и исчезает, не имея почвы ни для мести, ни для чувств. Тогда перебороть это было сложнее, во второй раз прокаженный справляется быстрее, восстанавливая временно шаткий внутренний покой. Он бессилен, но не как тогда, когда он был прикован к постели, нет. Его бессилие нельзя перебороть силой духа, теперь это... постоянное. Как лепра, точащая его кости и прогрызающая ветви нервов, изъедая омертвелыми дырами — ничего уже не изменить, прошлое остаётся прошлым, как бы сильно ты не хотел обернуть его вспять и переделать. С этим остаётся только смириться и жить дальше, как бы больно это ни было по началу. Спустя пару недель в трактир приходит письмо, подписанное и проставленное сургучной печатью, за которой кратко и деликатно написано «возвращайтесь». И они собирают небольшие пожитки, умудряясь разминуться с высланным вместо них отрядом, чей скрежет дилижанса они слышат перед отъездом. За эти четырнадцать дней Парацельс успевает чуть похудеть, немного осунуться, но к концу их ожидания красная отёчность у глаз спадала, прибавляя уверенному взгляду серой врачебной пустоты, и Балдуин её прекрасно понимает — дни он проводил в бессмысленных молитвах, отвлекающих его от воспоминаний, горчащих в горле подступающими слезами, которые никогда не приходили. И лишь Дамиен своеобразно горевал, вливая в себя виски в компании какого-то наёмника. Уже в поместье их ждали — подросший и подобравшийся Хлеб, в высоту выше любой собаки, вился у ног прокаженного, почти по-собачьи тявкал и хватал за руки, виляя хвостом и подвывая от непередаваемых эмоций. Сопротивляться зверю почти метр ростом оказывается несколько сложно, и Балдуин просто следует за довольным волком. Тот ведёт его к дверям, мимо тренировочной площадки, а затем убегает к лестнице, усаживаясь в ногах знакомой фигуры. Лишь к двум людям Хлеб позволяет проявлять щенячью верность. И Балдуин точно помнил, что один из умер. Но даже он, почти слепой и видевший смерть, державший медленно остывающее тело, не мог не заметить совершенное сходство очертаний. И удержать себя от шага — двух, трёх, десяти — он тоже не смог. Фигура в привычном движении чуть сгибается в сторону, бренчит бубенцами и коротко охает от силы объятий, спустя момент обнимая за плечи и привставая на цыпочки. — Я тоже скучал, — признаётся Сарменти. — Как? — это единственное, что может спросить Балдуин. Чуть удивлённое, более радостное, но всё ещё вопросительное «как?». — Ну ты же не думал, что так легко избавишься от меня? — шут улыбается под маской. — Я не знаю. Не спрашивал, хотя тот дед точно знает ответ, — Академик. Звучит очень даже логично. Тёмная фигура в поместье, ответственная за половину происходящего. За вторую ответственен тот мужчина в чёрном балахоне, редко покидающий кабинет. Какое-то лишнее чувство подсказывает, что помогают они не просто так и не ради высшей цели. В этом есть что-то ещё, но сейчас это совершенно не важно. — Не хочу знать, что он сделал, чтобы собрать меня из косточек. Не удивлюсь, если там замешаны кровавые ритуалы, космос и омерзение. Угх, — он морщится, испытывая отвращение. Прокаженный отстраняется и улыбается. Слабо, чуть устало, довольно. — Что? — не понимает Сарменти, но затем переводит тему. — Мой медальон у тебя? — Да, — Балдуин аккуратно достаёт медальон из подсумка, протягивая его на цепочке. Ловкие пальцы почти сразу обхватывают кругляшок, знакомым жестом потирая в местах потёртостей. — Спасибо, — становится чуть неловко, и шут дёргает головой, одной рукой цепляя застёжки маски на затылке. Спавшую личину он едва успевает поймать, чуть морщась. — Я тогда так и не поговорил с тобой. В прошлый раз, когда ты вернул его, — напоминает Сарменти. Балдуин помнит тот день, когда напугал его и испугался сам, не ожидая приступа паники из-за казалось простого прикосновения. — И спасибо тогда не сказал. Надо было. — Не за что. Мне стоило извиниться за тот случай, я не должен был трогать тебя без разрешения. Шут отмахивается. — Проехали. Так вот, — он делает глубокий вдох. — Медальон. В нём ничего необычного. Его мне подарила мама перед моим уходом. Частичка материнской любви, которая всегда рядом или что-то такое. — Мне кажется, в этом есть что-то необычное. Он важен для тебя. — Да, важен. Дэе, — Сарменти поправляется, — мама надеялась, что, ну, как я стану известным музыкантом, я буду смотреть на медальон и вспоминать её. Я вспоминаю, но известным музыкантом мне уже не стать, хех. Но это напоминает мне о том, что я всё ещё кому-то где-то там нужен и что я ещё не окончательно сошёл с ума. Ну, я надеюсь, что это так, и кто-то всё ещё помнит меня мной, — во взгляде сквозит заметная уязвимость, на которую Балдуин протягивает руку, осторожно касаясь чуть колючей щеки. Шут прикрывает глаза, прижимаясь к ладони, и усмехается. — Я рад видеть тебя живым, — признаётся прокаженный. — А я-то как рад быть живым, — безболезненно язвит в ответ Сарменти. — Что бы ты без меня делал? — Честно? Даже не могу представить. — Вот именно, любому сиру нужен верный шут, — Балдуин снимает маску, когда шут делает звенящий шаг вперёд, вытягивается вверх, а после быстро чмокает его в губы, никак не ожидая, что за этим последует подхват под бёдра, поднимающий его над землёй и настоящий поцелуй. Горячий и нежный, передающий всю ту хранящуюся в груди бурю эмоций, настаивающуюся целых две недели и наконец-то нашедшую выход. Сарменти жив — возродился, — в отличие от других значимых для прокаженного людей, ушедших из его жизни и засыпанных песком времени. И если это не благое знамение, то он не знает, чем это может быть. Хлеб недовольно порыкивает, отходя в сторону, и тявкает на незаметное движение теней в углах особняка. Тьма скрипит, проигрывает четыре ноты в разные стороны, и затихает, подрагивая почти возбуждённо и довольно. Молча.