Almost dead

Расчетливость; также предательство, притворство, жульничество, продажность.

Смирение стало одной из частей его жизни. Столпом, на котором он построил себя из праха боли и который после стал его опорой, отпустившей самое тяжелое в его жизни. Осознание бессмысленности сопротивления сделалось пёрышком, сбившим камень с его измученной души. Он не мог ничего изменить, прошлое: мягкое и тёплое, тяжёлое и пропахшее кровью, осталось в прошлом, бросив ему вслед лепру, вцепившуюся своими щупальцами в самые глубокие части его тела. И этого тоже нельзя было изменить. Он мог злиться, мог умолять Свет о милосердии и выздоровлении, мог рыдать, как младенец, но это было всё тем же, что сопротивляться болотистому омуту — трясина не выпустит тебя, как бы сильно ты не рвался, но ослабит хват, едва ты успокоишь свой разум. И дальше всё зависит только от тебя, холодной расчётливости и разумности действий. Балдуин успокоил внутреннего утопленника, позволил ему утонуть, замер и успокоился сам. Омут отпустил. Боль прошла. Лепра, оставленная внутри, отпустила тоже. Не целиком, она всё ещё методично выедала самые вкусные кусочки, наслаждаясь его беспомощностью, но это не приносило ничего, кроме пустоты и безэмоционального исступления, полного холода изнутри и тёплого ощущения снаружи, каждый раз, когда он притрагивался к чёткам и поднимал взгляд к небу. Свет не давал пустых надежд, не принимал кровавых жертв и не творил чудес, он просто был. Как огонь, который не обращает внимание на вошедшего в пламя, но позволяет стать частью себя, чтобы быть частью чего-то большего. Балдуин был этой частью — ничтожной пылинкой в скоплении миллионов таких же: идентичных, одиноких и объединённых, и это дарило покой, как свет свечи дарил надежду. Жить так, без груза прошлого, паники о настоящем и мыслей о будущем, было приятно. Он не оглядывался в тени, не думал о переменах, и позволял невидимой реке нести его вслепую между острых камней, принимая редкие удары судьбы как должное. Больнее сделать уже было невозможно, не после пережитого. Смерть матери, тяжелая и неумолимая, почти мученическая. Его собственная смерть, оставившая его живым мертвецом. Предательство тех, кому он верил и доверился. Слишком много тяжести, висевшей камнями на обмотанных верёвкой плечах, которую он сбросил и распрямился. Он продолжал вспоминать мать и её наставления, не думал о приведших к его нынешнему состоянию событиях и совсем редко вспоминал отца. Для сравнения, слабо отдающего лёгким страхом схожести. Схожести не было. Сарменти — ходячее бедствие, полное внутренних противоречий — это подтверждал. Полный ненависти к монархам, спустя какое-то время он перестал считать Балдуина таковым. У него был образ: тиран, заросший жиром и грехами, в золоте и шелках, тратящий деньги страждущих крестьян на пиры и дев лёгкого поведения и издевающийся над бедной прислугой. Прокаженный с образом не сходился. Он этому радовался, как и шут, пусть чуть менее эмоционально. Его знакомый образ короля был иным, но всё равно оставался пугающим и тяжелым. Безэмоциональная фигура в короне, занятая знатью и страной настолько, что остальное было попросту неважно, будь то простой люд или собственный сын, вздрагивающий каждый раз, едва по каменному полу раздавались чуть прихрамывающие гулкие шаги, разбавленные нарастающей тенью, погружающей всё в темноту и страх. Но эти воспоминания, как и все другие, остались где-то там, в том моменте, когда Балдуин был маленьким мальчиком. Теперь он взрослый мужчина, способный защитить себя и других от подобных людей, несмотря на засевшую в костях болезнь, тянущую его в постель, чью жажду вечного сна он стойко игнорировал. Прокаженный видел, к чему подобная жажда приводит. Ложе из мха и костей, открытое бесконечному дождю, под чьей умерщвляющей влагой сквозь тело прорастает трава и деревья — отчаяние, доведшее до бессилия. Мог ли он когда-либо стать таким? Возможно. Тьма и её искажение всего сущего всегда были рядом, ещё до того, как в мир пришло Омерзение, поэтому искаженные кадавры, изуродованные монстры и разные твари всегда появлялись даже вне темнейших подземелий. Нужно лишь немного греха и чуть-чуть темноты, даже та, что скрывается за веками, подходила. Греха в нём не было. По крайней мере, он хотел так думать и надеялся. Кровь с своего клинка — издыхающего, проржавевшего и сломанного, не заслуживающего ни почёта, ни гордости, — он уже давно отмолил. И ту, которая пачкала тяжелое, тупое лезвие в момент защиты своих союзников, он тоже отмоливал, когда выдавалась спокойная минута. Бандиты, ожившие мертвецы, космиконы — дрянь и гадость, наводнившая мир, которую убивать было необходимо и чьё убийство всё равно считалось убийством, каким бы благородным оно ни было и какую благую цель ни несло. И с этим тоже пришлось смириться. Без этого они бы не достигли бы того прогресса, который имели, и кто-то бы — один наглый, лезущий на рожон шут, которого необходимо защищать ради спокойствия души — пострадал. Или же... Умер. И эта мысль оказывается единственной, которая пугает его. Поэтому Балдуин этого не допустит. Второй раз это не произойдёт.