Seven Days A Week

С неделю назад Сокджин за ужином сказал, что сам хотел бы заниматься стиркой вещей для всех в ближайшее время. Потом Чимин стал замечать, что чистое бельё не пахнет ничем, а это значит, что Сокджин перестал использовать кондиционер. Хосок как-то обмолвился о том, что у него пропал кардиган, на что омега с красными ушами предложил поискать вещь в его комнате. Юнги аккуратно спросил его тогда, нужно ли Джину что-то из его вещей. — Да... Лучше ношенное. Всё встало на места в тот вечер. Домашние расползлись по гардеробам и комнатам — принюхивались к вещам и постельному белью. Нужно было что-то ярко пахнущее феромонами. Сокджин начал строить гнездо. Чонгук с Тэхёном в коридоре обнюхивали футболки друг-друга. — Достаточно? Я не стирал её после тренировки. Думаешь, ему понравится? Тэхён прижимает к носу хлопковую белую ткань: резкий запах бергамота въедается в рецепторы. Он кивает — то, что нужно. Дверь в комнату Сокджина теперь была всегда открыта. Омеги время от времени заглядывали, подкладывая в гнездо свои вещи и одежду альф, которые отдавали своё "на проверку", помогая Джину наводить порядок. Гнездование — очень ответственное дело. Гнездо должно быть красивое и тёплое. Запахи должны смешаться в идеальной пропорции. Внутри должно быть уютно, мягко и по размеру так, чтобы не было слишком просторно, но умещалось в тесноте два-три человека. Совсем всё плохо стало в вечер понедельника. Сокджин начал гореть от температуры и ластиться к Хосоку, пока все пили чай в гостиной. Намджун еле успел поймать кружку с горячим напитком, когда омега совсем забылся, заползая к Хоби на колени. Чимин переживал и нервничал всё время, глядя на состояние старшего. — Ты чего? — Не знаю, Гу... Я понимаю что он чувствует, но никак ему сейчас помочь не могу. Он очень уязвимый, мне не нравится, когда мы такие... — У вас же есть мы, — машет головой в сторону Намджуна и Хосока, сидящих рядом с Джином, подразумевая альф. — Не чувствуешь себя в безопасности? Чимин мнётся, жуёт губу. Потом просто льнёт в объятия. Сокджин гнездился последний раз в прошлом году. У Чимина это случается чуть чаще, Юнги же наоборот, строил гнёздышко чуть ли не два года назад, поэтому для их семьи это всегда событие. Очень волнительное событие. Джина уносят в полусознании в комнату ночью, Юнги с Чимином остаются с ним. Они втроём засыпают в гнезде, зарываясь в ворох одеял, простыней и одежды. Сокджину больно и он в бреду — первый этап гнездовой течки. Сейчас главное спокойствие, а запахи омег: чистый мыльный Юнги и кремово-банановый Чимина — убаюкивают как никогда кстати. Чонгук просыпается во вторник с первыми лучами солнца, проникающими через задёрнутые плотные шторы. Помятый со сна Юнги, с очаровательными красными губами и припухшими щеками тормошит плечо, шёпотом зовя альфу по имени. — Просыпайся, Гук-а, давай. — М-м? Что такое, хён? — Пойдём, ты нужен. — Что? Кому? Что случилось? Омега тянет за руки, Чонгук встаёт с кровати, поддаваясь старшему. — Сокджин нашёл твою футболку и плачет уже минут пятнадцать. Давай, ты ему необходим. Чонгук просыпается мгновенно. Внутри будто тумблер переключается: сон как рукой снимает. Он нужен течному омеге в гнезде. Остального в мире не существует. Прижимается губами ко бледному лбу Юнги, просит доспать на своей кровати, на что омега кивает сонно и забирается под нагретое одеяло. Там справятся уже без него. В комнате дышать трудно. Запахи всей семьи смешаны между собой в бешенной концентрации. Но даже такой взрывной коктейль перебивает один единственный аромат – сладкая сочная дыня. Чимин поджимает губы, задерживается в дверях, беря Чонгука за руку. Стоит так, сжимая тёплые пальцы, потом кивает, оставляя альфу в комнате, прикрывает за собой дверь. Чонгук забирается на кровать аккуратно. Не смеет заходить в гнездо — сначала тянет руку к лицу заплаканного омеги. Перелезает через ворох вещей внутрь, после одобрительного кивка. Сокджин обвивает тело всеми конечностями сразу. Жмётся доверчивым птенчиком, притирается носом к пахучей железе на шее, выпускает ещё больше дыни в воздух. Чонгука ведёт от запаха и поведения хёна, разум мутнеет. Он необходим течному омеге в гнезде. Руки обвивают тонкую горячую талию поперёк, Сокджин забирается на него сверху, придавливая к постели. Они внутри безопаснейшего места, окружённые самыми прекрасными запахами на свете, соединяются в полусонном поцелуе. Чонгук подушечками пальцев стирает с розовых щёк солёную влагу, убирает любовно каштановые волосы со лба. Сокджин собирает носом феромон с кожи, впитывает в себя через поры, пускает по собственной крови. Живот скручивает узлом — это не жалкая футболка с крупицами запаха. Вот он, весь, тёплый и живой, податливый, любимый, в его руках. Пухлые губы растягиваются в коротенькой улыбке, ресницы – влажные треугольники – дрожат и щекотят щёки. Чонгук пробует на ощупь всего омегу. Он сейчас прелестно мягкий. Даже острые широкие плечи будто округлились в моменте, сделав тело каким-то совсем хрупким. Сокджин сам по себе довольно большой: долговязый, маслатый, с широченной для омеги спиной. Но сейчас так компактно умещается в чонгуковых руках, что кажется, будто он уменьшился в половину. Чонгук слизывает с висков дынный пот, зачёсывает за уши волосы. Сокджин елозит пахом на бёдрах. Альфа кожей чувствует мокрую ткань белья, насквозь пропитанную смазкой. — Давай снимем? Джин в глаза залядывает, сглатывает, причмокивая губами. Чонгук разворачивает их, укладывая старшего на спину. Стягивает промокшее бельё с длинных ног. Ладонями оглаживает худые подтянутые ляжки, Джин реагирует на каждое прикосновение. Он гипер-чувствительный, он словно оголённый провод: разряд — замыкание. Из груди вырываются тихие стоны. Пальцы Чонгука, украшенные чёрной краской, бегут по коже, покрывающейся мурашками от контраста рассветного холода и внутреннего кипятка. Сокджин мечется, хватаясь за попадающиеся под руки вещи. Притягивает к носу намджуновы тренировочные шорты, вдыхает глубоко грудью древесный густой запах. Кожа на животе натягивается, аккуратный впалый пупок двигается вверх-вниз. Чонгук прижимается губами к гладкому лобку, оставляет блестящую дорожку слюны до родинки под рёбрами, прикусывает кость через кожу, слыша новый стон. Сокджин несдержанный и громкий, сверкает капельками пота в золоте утреннего солнца, распахивает пухлые губы-лепестки, каждым выдохом даёт знать Чонгуку о своём состоянии. Он открыт, всем видом просит. Он готов для него сейчас. Длинные пальцы вплетаются в тёмные вихры младшего, ногти проходятся по коже головы. Чонгук тянется вверх, накрывает пухлые губы своими, сминает поочерёдно. Вязко, медленно, запускает в рот язык. Пробуют друг друга на вкус. Чонгук прерывается часто, давая отдышаться омеге. Внизу член к члену — пульсируют и текут. Нежная плоть горит от ощущений. Чонгук подаётся вперёд, натягивая кожу на аккуратном длинном органе омеги. Розовая круглая головка краснеет, смазка толчками вытекает наружу. Гук на пробу заводит руку между ног. Одеяла под ними влажные. Пальцы с лёгкостью пропадают в расслабленном анусе. — Дай... Чонгук слушается. Умещается удобно, направляя ствол между ягодиц. Утягивает в поцелуй, забирая себе громкий стон. Входит плавно, на всю длину, растягивая момент первого удовлетворения. Карие глаза, под лучами солнца отливающие золотом, прикрываются в наслаждении. Это то, чего так желал Сокджин. То, для чего он создан сейчас. Стенки туго сжимают, пульсируют вокруг, давят на головку. Чонгук заламывает брови. Хочется сорваться и долбить, пока не кончит, но с Джином... С ним так нельзя. Не сейчас. Его хён самый нежный из всех, самый чувствительный. Сейчас лишь для него – чтобы высокий голос наполнял комнату, чтобы пальцы больно в кожу, чтобы губы мягко в шею. Чонгук даёт привыкнуть к длине, задерживается недвижимо. Прислушивается к дыханию, выверяет свои действия по глубине вдохов. Выходит почти полностью, оставляя в пульсирующем отверстии лишь головку. И снова до упора. Сокджин скулит, закидывает ноги на крепкую влажную поясницу Гука, меняет угол проникновения. Чонгук присасывается к коже над опухшей железой на шее. Прикусывает до боли, чтобы Сокджин почувствовал альфу, чтобы понял, кто его берёт сейчас, кто о нём заботится. Начинает ритмичные фрикции, обнимая за плечи, прижимая к себе. Яички влажно шлёпают по половинкам, смазка хлюпает и стекает на постель. Чонгук улыбается в длинную шею. Зацеловывает кадык, собирает языком испарину. Толчки глубокие, протяжные, Сокджин чувствует каждый сантиметр твёрдого члена внутри. Стоны вырываются из груди всякий раз, как Чонгук оказывается в нём полностью. Член задевает чувствительную простату, движения отзываются электрическими разрядами по телу. Джин цепляется пальцами за шею и плечи, невидяще мажет губами по мокрой коже, не разбирая, не ориентируясь в мутном сознании. Он принимает благодарно всё, что даёт его альфа, выгибается навстречу, льнёт худым животом, мурашками принимая прикосновения. — Джин‐хён, давай, надо перевернуться. Слышишь, хён? Шепчет на ухо, обжигает дыханием, губами задевая тёмные мокрые прядки волос. Сокджин лишь кивает с прикрытыми глазами, расцепляет руки на спине. Чонгук выходит так же медленно. Мышцы начинают судорожно сжиматься, Джин скулит и заламывает брови. — Нет, нет, нет, нет... Чонгук отлипает от стройного тела, усаживается на колени в их гнезде, ощущая незримое присутствие еще пятерых человек рядом. Успокаивающе оглаживает ноги, упирающиеся пятками в матрац. Сокджин тянется тазом вверх, пытаясь снова получить прикосновения, желая почувствовать заполненность. — Тише, тише, хён... Надо перевернуться. Крепкая рука берётся за стройное бедро, тянет в сторону. Омега ложится на живот и тут же прогибается в пояснице, поднимая ягодицы вверх. Чонгук сглатывает от вида, теперь открытого для него. Анус пульсирует красными стенками, округлые ягодицы горят румянцем, по яичкам течёт белёсая смазка. Тонкая талия плавно переходит в безумный разворот плеч-крыльев. Сокджин ёрзает на вещах, рукой цепляется за чей-то кардиган, тянет к лицу. В нос вбивается горький шоколад Тэхёна, ощущения захлёстывают волнами. Вокруг запахи, запахи, запахи, тело реагирует на всё сразу. Сзади чувствует, как Чонгук погружает внутрь пальцы. Из груди снова вылетают вздохи-стоны. Где-то на подсознании всплывает мысль о том, что его слышат остальные. Что они знают, какой он сейчас и что чувствует. Что они тоже возбуждаются от этого. Сокджин плавится ещё больше. Он хочет, чтобы все его слышали. Вздрагивает всем телом, когда Чонгук горячим языком собирает жидкость с поджатых яичек. Альфа слизывает смазку, чувствует сладкую дыню, глотает с жадностью. Вылизывает кольцо мышц, зацеловывает половинки, погружает внутрь пальцы, заставляя смазку вытекать снова. Другой рукой гладит, царапает поясницу, переходит на тазовые косточки и напряжённое бедро. Мурашки следуют за прикосновениями, искры летают в воздухе. Чонгук пьёт омегу, наслаждаясь громкими звуками. Альфа отрывается от лакомства, рукой обтирает подбородок. Пристраивается к анусу членом, давит легко — Сокджин вбирает его полностью, безпрепятственно. Вскрикивает, ощущая толчок в простату. Насаживается сам, начиная раскачиваться на мощном члене. Чонгук принимает вызов, покрывает омегу сверху, снова умещая зубы на железе. Вбивается быстрее, реще, глубже, с каждой фрикцией заставляя Джина кричать. Языком чувствует вязкий феромон, разливающийся по рту, слышит стенания. Узкие стенки судорожно облепляют член, то всасывая внутрь, то выдавливая из тела. Сокджин в один момент затихает и замирает, разжимая пальцы и распахивая мокрые ресницы. — Альфа... Мне нужен узел. У Чонгука слетают тормоза от этих слов, от ощущения судорог внутри омеги, от горячей дынной спермы на простынях. Он отлипает от пышущей жаром спины, возвышается над распластанным на пахучих вещах и одеялах омегой, входит несколько раз с бешенной силой, удерживая задницу руками. Изливается внутрь, рыча, не отпускает податливое тело. Внизу живота всё сжимается, запах течного омеги, любимые ароматы вокруг — всё провоцирует метаморфозы внутри. Чонгук мычит, чувствуя как пылающая сперма запечатывается внутри крепким большим узлом. Сокджин кусает мягкий кардиган зубами, из уголков глаз брызжут слёзы. Альфа стараясь не двигаться ложится на потную спину, целует нежно в шею, в затылок, в румяную кожу челюсти. — Альфа... — Какое красивое гнездо, Джин-хён, как ты хорошо постарался. Здесь так мягко и уютно, так вкусно пахнет, хён, ты сделал всё прекрасно, слышишь? Джин-и, ты очаровательный, ты такой хороший омега. Сокджин плачет, принимая мягкие поцелуи, кивает часто-часто, слыша шёпот любимого голоса. Чувствует распирающий внутренности узел, ощущает удовлетворённость, приходит в себя. Узел большой, каждое движение отзывается нервными импульсами, поэтому они замирают, соединённые. Восстанавливают дыхание, Чонгук прижимается губами везде, до куда может дотянуться, сплетает их пальцы. — Гук-а? — М? Узел начинает спадать, когда солнце вовсю слепит глаза и Сокджин накидывает им на лица попавшуюся под руку рубашку Чимина, отчего Чонгук хмыкает. — Спасибо тебе. — Мхм... Люблю же. Сокджин кивает, снова ощущая кожей тёплые губы. — Хочешь помыться? — Нет, хочу чувствовать... тебя. Полежу. — Побыть с тобой? — Нет. Буду спать. Чонгук гладит усталое тело ладонями, убирает прилипшие ко лбу волосы. Сокджин скручивается калачиком, прижимая к животу ворох вещей. Начинает размеренно сопеть, закрывая глаза. Альфа поправляет кое-где разрушенные границы гнезда на широкой кровати, задёргивает плотные шторы, чтобы солнце не мешало омеге отдыхать. Дверь комнаты открывает нараспашку, выпуская духоту. Сокджина нужно будет проверять время от времени, поэтому так будет и удобнее. В ванной встречается с Хосоком, выходящим из душа. Альфа принюхивается, прижимается носом к потной шее. Оставляет лёгкий поцелуй на щеке и пропускает мыться. Так начинается их вторник.