Like an Oleander

Боги обрушились на Гору Плодов и Цветов. Быстрые и гордые, с тысячами тысяч копий, нанизанных сплетениями заклинаний, настолько сильных, что горы могли бы расколоться от одного удара этими копьями. Шестиухая Макака не обладала силой, которой могло похвастаться большинство бессмертных небожителей, она была хрупкой и маленькой, и могла растаять, как самый первый снег от любого удара по своей смертной плоти. Но для этого мир должен был осмелиться поймать её. Но для этого мир должен был осмелиться украсть её у Великого Мудреца, Равного Небу. А Царь Обезьян был не по зубам богам, хранящим покой вселенной, не был по зубам Императорам, чья плоть и кость была высечена из нефрита – слишком быстрый, слишком хитрый, слишком импульсивный, слишком разрушительный. Но боги ещё не знали этого. И они направили свой гнев на Рай, построенный кропотливыми руками двух небесных обезьян.

***

Первым пришёл Ла Цзин. Он пришёл с огнём в глазах и запахом крови на руках. Воин земли и воин небес, он пришёл к ним, разъяренный дерзостью двух демонов, слишком гордый, чтобы опуститься до обычных переговоров, слишком гордый, чтобы заметить, как тень за его спиной превратилась в подобие обезьяны, слишком гордый, чтобы смотреть на них, не как на животных. В конце концов, Михоу и Укун знали, что он придёт к ним задолго до того, как он пришёл, и они не были удивлены. – Я разберусь с этим стариком сам, – хитро дерзит Укун в пустоту, разминая плечи. – Стариком? – Михоу хихикает, кончик его хвоста слегка шелестит по земле, пока он наблюдает, как Царь Обезьян потягивается. – Да! Представь себе, он – отец Ночжи. Такой старый и дотошный. Кажется, скукота передаётся по наследству. – Удачи тебе с этим стариком. – Михоу отворачивается, чтобы взять на руки белую, демоническую и теперь бессмертную обезьянку. Оттенки их шерсти разнятся, когда он прижимает малышку к себе. – Я ненадолго, – отмахивается Укун, а потом застывает, когда замечает Михоу. – Ты такой нянька, приятель. – Мы в этом похожи, Укун. – Михоу фыркает, защищаясь от невидимого удара по своему самолюбию. – Они любят тебя сильнее. С чего бы, интересно… – Я красивее тебя. – Это правда так. И Михоу давит весёлый смех, пока Укун подсаживается и проводит пальцами по мягкости белых ушей. Это вошло в их общую привычку в один момент, но Михоу не может найти определённый отрезок времени в своей памяти, когда оно действительно началось. Не то, чтобы он был против – Укун всегда был так нежен. И даже сейчас, когда он обнимает Михоу, перебирает между пальцами драгоценности блестящих ушей, садится рядом – плечо к плечу, опираясь головой о шею Михоу, потому что так теплее и проще – когда следит за ленивыми движениями маленькой белой обезьяны, будто это не на них сейчас летит разгневанный бог, всё кажется почти в порядке. А потом Укун поднимается и идёт наружу. – Это будет весело, но не разнесите гору, пожалуйста. – Не волнуйся, приятель, я буду аккуратен. (Я позабочусь о том, чтобы у нас с тобой была вечность.) (Я позабочусь о том, чтобы подарить её тебе.) Но Шестиухая Макака не знала этого.

***

Длинная фигура Ла Цзина отбрасывала на океан густую тень, а копье в его руках, отполированное до дотошного блеска, обещало в своём свете конец. Конца света для двух маленьких демонов, которые хотели украсть больше, чем им было для этого отведено. Царь Обезьян был наглым и жестоким, он смеялся громче, чем полагал небесный этикет и вонял собачьей шерстью, как будто сам был собакой. О чем вообще мог думать Император, когда брал на работу что-то… такое? Однажды, проснувшись, великий Божественный воин узнал, что самопровозглашенный Мудрец, Равный Небу, устроил в бессмертной обители переполох, и кто-то должен был поставить слишком уверенную в себе обезьяну на место. Ла Цзин был идеальным вариантом. Он вырастил настоящего демона-драконоборца и, в конце концов, вознесся на Небеса вместе с сыном. Он был идеальным вариантом, потому что умел обращаться даже с самыми неуправляемыми воплощениями хаоса. Вопрос стоял в том, собирался ли он? Ну, на самом деле, нет. Царь Обезьян – не его ребёнок. Кроме того, Нефритовый Император не предполагал, что демона нужно будет доставить достаточно живым. Ла Цзин никогда не любил этих тварей. Больше, чем демонов, он не любил, разве что, драконов, но это было бы странным сравнением. Он скользит по океану со скоростью, достойной движения ветра, и следит глазами за силуэтом торчащих из земли каменных пиков, представляющий собой острова и горы, покрытые плодами и цветами. Райский Уголок для демонов. Было бы несправедливо оставлять такое хорошее место для них одних. Но, когда он подходит достаточно близко, он видит маленькое облачко, идущее на него с сопоставимой скоростью. А потом он видит Царя Обезьян, одетого в красное и золотое.

***

Длинное облако скользит за Укуном, и Михоу не обязательно видеть, как он ухмыляется. Ему достаточно слышать спокойное биение бессмертного сердца. Укун сказал, что без проблем разберётся с этим сам, но, всё же, он не сопротивлялся, когда Михоу предложил помочь. Твоя помощь не нужна, отмахнулся тогда Мудрец, беспечно улыбаясь, если этот парень достаточно меня разозлит – помощь понадобится ему. И это осознание успокаивало. И Михоу просто слушал, как он приближается к богу, как они кружат друг напротив друга, как обмениваются грубыми замечаниями. В конце концов, Михоу не тот, кто жил на Небесах (пускай и такое ограниченное количество времени) и не ему оценивать противников оттуда. Михоу давно перестал бояться убивать, но сейчас бы предпочёл, чтобы душа Царя Обезьян не проходила крещение кровью богов. В конце концов, смерть бога – крайне непредсказуемое явление. С другой стороны… мог ли Укун в действительности убить бога? Пока он об этом думает, Мудрец таранит божественного воина лбом в живот. Тело Ла Цзина падает в океан метеоритом или, учитывая его телосложение, мешком картошки. Михоу морщится от особо громкого звука всплеска воды, но непроницаемое выражение сохраняется на его лице, пока он настороженно слушает. Давай, старик, подними голову, Царь Обезьян следит за Ла Цзином с безопасного расстояния своего облака, я просто хочу титул получше! Скажи это своему начальнику и убегай отсюда. Да пошёл ты, отбрасывая любые манеры, Ла Цзин с шипением отплевывает соленую воду и поднимается в воздух, отправляйся в ад, волосатый ублюдок. Я уже бывал там, хихикающе признается Укун, ожидая, пока воин долетит до него, и никому из нас это не понравилось. А потом землю снова сотрясает гром.