Like an Oleander

Царь Обезьян возвращается. Всё хорошо. Кажется, он уговорил императора отпустить его в отпуск. Михоу не уточнял. Всё хорошо. – Михоу… – Укун. Они любезно здороваются. Статично, официально, сквозь прохладное рукопожатие и равнодушие в глазах. (Даже если Михоу видит что-то во взгляде Укуна, он старательно это игнорирует.) Всё хорошо. Профессиональная дистанция, которую они соблюдают, становится новой частью этого кратковременного забега. Укун кидает на него неоднозначные взгляды временами, а в моменты случайных прикосновений – кожа к коже – он давит в себе электрическое чувство тревоги. Всё хорошо. Всё хорошо в том, как гаснет взгляд Царя, всё хорошо в том, как извивается его нервный хвост, всё хорошо в не выраженном вопросе, читающимся во взгляде Укуна. Почему мы перестали разговаривать? Михоу улыбается ему натянуто и почти устало. Они больше не спят в обнимку, но старый запах Царя Обезьян в постели сменяется новым – и что-то в этом осознании успокаивает, пока Михоу пытается справиться с колотящимся сердцем. – Сунь Укун. – Люэр Михоу. Профессиональное расстояние и перешептывания за спиной, когда он идёт вдоль каменного коридора, созданного природой. Густые растения оплетают стены и крепко вколоченные деревянные доски, а его хвост постоянно цепляется за что-нибудь шипастое. Профессиональное расстояние в том, как стоят их стулья на обеде, в том, как он меняется с Бивнем местами и как Укун пялится на него в упор. Но Укун ничего не говорит. Почему мы перестали разговаривать? Это такой простой вопрос. Но Михоу не может. Искажать понятия – лёгкий способ избежать стыда, а он не готов переживать что-то такое. (Больше никогда.) Поэтому он глотает вопрос, когда Сунь Укун останавливает его в коридоре. Они смотрят друг на друга несколько секунд. – Ничего, – тихо отвечает Укун на беззвучный вопрос в глазах Михоу. – Извини. Почему мы перестали разговаривать? Он – маленький актёр в театре, что находится на грани своего конца. Он не имеет особого значения в пьесе, но появляется для глупой, детской шутки третьего сорта. Он создан как тень и лучший друг главного героя, но никогда не станет ничем более. А подменять понятия и выдавать желаемое за действительное в театре проще чем кажется. – Царь Обезьян. – Шестиухий Макак. Михоу кланяется ему, каждое изящное движение статично – так кланяется любая слуга, а они все чертовски похожи друг на друга. Царь Обезьян даже не смотрит на него. Они переносят комнаты в разные части пещер. Михоу был первым, кто принял эту идею, а Царь Обезьян потом выкинул кровать, которая пахла ими. Не то, чтобы это имело в себе какой-то тайный смысл… Михоу надумывает. В конце концов, они перестают здороваться вообще. Михоу – просто тень, следящая за миром и любовью в пределах дворца. А куда делся Михоу? Обезьяны суетливо интересуются у своего Царя, который просто улыбается с оттенком ностальгии. – Он никуда не уходил. Он всё ещё здесь. Просто прячется. Прячется. Михоу сплевывает то, насколько противным это слово ему кажется. Прячется как дикая крыса, как паразит, как какое-то животное, которому одолжили лишь на время место под крышей – пока не стихнет дождь или что-то вроде. Чтобы не слышать Царя Обезьян, Михоу накладывает на свои уши печати оглушения и резко скользит сквозь портал. Ах. Пик Горы, на котором растут олеандры. (Не то, чтобы воспоминания сжимали его грудь здесь и сейчас.) Облака ползут едва ли выше, и потолок над головой кажется таким близким, что Михоу тянет руку вверх, а потом слышит слабый шорох из кустов. – Ты тоже здесь, – Голос Царя Обезьян усталый, но не менее удивлённый. Он замирает на месте, пока Михоу только слушает каждый его шаг. – Я могу… присесть? Почему мы перестали разговаривать? Почему мы перестали разговаривать? Почему мы перестали разговаривать? Михоу молчит. Холодная боль в груди несёт в себе обещание бури. Царь Обезьян вздыхает. – В любом случае, было приятно видеть тебя, приятель. Михоу роняет голову на грудь. (И он больше не плачет.)