Like an Oleander

Шестиухая Макака видит будущее – это аксиома. Люэру Михоу снятся кошмары – это тоже аксиома. Когда он только оказался в этом мире, знание будущего было вшито в его разум также, как и дыхание. Это было правильно и он не задавал вопросов. Когда он стал старше, это знание обернулось бедствием, а бедствие впитало в себя истории и легенды, и с тех пор Шестиухая Макака, дочь луны и смерти, расхаживающая по горизонту событий, перестала доверять людям. Она меняла лица и маски, пряталась в лучах и танцевала тенью в новолуние, когда весь мир представал у её ног, она видела золото и кровь, видела ярость и мольбу, видела жизнь и смерть – и она впитала в себя всё это, как сухая земля впитывает влажный воздух. А потом её поглотил сон. Она проснулась на дне океана, окруженная древними китами и драконами, её тело сковывали мерцающие водоросли, а потом она всплыла на поверхность – и мир изменился. Шестиухая Макака решила, что ей нет места в этом новом мире, и утонула снова. Ей снились поля олеандров, виноградные лозы ползли по её лицу, а в отражении на воде она видела свой искаженный силуэт – на нем не было лица, он кидал неестественно-черную тень, но её это не смущало. Она шла дальше. Она шла дальше, пока не нашла укрытый океаном остров с дикими фениксами и драконами, танцующими в небе яркими змеями. Маленькие белые обезьяны кружили вокруг ног ребёнка, чьё лицо Шестиухая Макак никогда не видела. Но он тоже не заметил её, поэтому она не придала ему значения. (Его имя было произнесено священным шепотом, но она запомнила его, как собственное, никогда не решившись бы произнести.) А когда она проснулась во второй раз, этот остров раскинулся перед ней огромной полосой тропического леса и фьордами гор вдалеке, достаточно реальный, чтобы коснуться его, достаточно реальный, чтобы Шестиухую Макаку увидели. И она позволила этому сну овладеть собой – то место было таким же волшебным даже наяву. Ее интерес к жизни проснулся на следующий день и она сбежала, никогда об этом не жалея. Шестиухая Макака видела множество снов и провожала множество людей из своей жизни – может быть, иногда самостоятельно, но об этом никто не говорит. Но Шестиухая Макак видит будущее – и это аксиома. Это похоже на игру в театре – или на математическое вычисление, если бы можно было выразиться проще. Даже если Шестиухая Макака видит будущее, всегда есть возможность что-то упустить. Это почти незначительные детали, но, вероятно, именно они отвечают за то, как именно развернётся текущая ситуация. Как, например, не примечательная девушка-дракон, которой не было в его уравнении на ближайшие несколько десятилетий, но как только она появилась – всё снова поменялось. Конечно, Михоу не мог бы в настоящем времени назвать её маленькой проблемой, но… ему просто стоит внимательнее и чаще смотреть в будущее. Что он сейчас и делает. Как только он оставил её в подземелье без сознания на достаточное время, чтобы она начала страдать от голода, он начал медитировать. Это никогда не было приятным процессом – сосредоточиться, чтобы собрать каждую нить реальности, откинуться и позволить океану времени поглотить тебя, чтобы хор настоящего, прошлого и будущего заполнил мозг растянутым, бесконечным звуком. Самое неприятное заключалось в том, что Михоу… легко отвлекался. В последний раз его глубокого погружения в будущее он услышал собственные крики и вещи, которые обрели смысл немного позднее. И он начал бояться этого. Потому что никак не мог повлиять – если он понял те видения правильно, то любое его решение всегда содействовало предсказанному раскладу событий. И это давило. …но с тех пор прошло почти триста лет, и Михоу мог бы сказать, что почти отошёл от собственных криков из будущего. Возможно, это просто никогда не случится. Возможно, это случится настолько поздно, что он уже не будет переживать по этому поводу. …и он снова отвлёкся. Михоу раздражённо щёлкает ушами, когда слышит позади шаги. Это не хлопающие перебежки его слуг – это настоящие человеческие шаги. И, когда Михоу разворачивается, их взгляды встречаются. К счастью, всё что ему нужно, он уже знает. Остаётся только быть актёром и ждать нужного момента, не так ли, Ао Циньсинь?

***

Вторая непредвиденная случайность происходит, когда кусок драконьей туши просто вваливается в его разрушенный особняк и ломает под весом своего тела несколько колонн. Потолок, к счастью Михоу, не падает. К сожалению, тело дракона начинает дёргаться слишком быстро, его огромная пасть источает ужасный запах, когда он её открывает, и в ней нет большей части зубов. Гниль сочится из разорванных тканей на его коже, а чёрная эмалевая чешуя отдаёт бронзой при солнечном свете. Михоу понимает, что чёрный – не настоящий цвет его тела, и это плохо. Дракон рывком дёргается вперёд, его пасть клацает в опасной близости от Циньсинь, а Циньсинь замирает как испуганный олененок, кажется, никогда в жизни не видевшая проклятого дракона-зомби. Поэтому, когда пальцы Михоу наполняются электрической энергией, а в его руке возникает булава, он пересекает комнату одним рывком и отрубает дракон половину щеки. …и дракон, взвизгивая болью, отталкивает я назад. Михоу успевает заметить, как неестественно он изгибается в полете, прежде чем его слуха касается ещё кое-что. Он оборачивается. Циньсинь отталкивается от земли, и подозрительно большое количество зелёного скапливается вокруг неё… прежде чем одна из теней Михоу прибивает её тело к земле. Его тень использует одну десятую своей силы, чтобы подавить порывы девочки – Михоу хмыкает, и трудно понять, оценивающий ли это хмык, или ироничный. Чтобы задержать Укуна на месте, ему приходилось использовать дюжину своих теней и иногда даже больше. Михоу не был уверен, что Царь Обезьян всегда использовал свою полную силу, но ему бы хотелось. Он никогда не был настолько слабым. Циньсинь пыхтит и Михоу вальяжно наклоняется. – Куда ты спешишь? – Он… дракон! Он умирал… ты не чувствовал этого? – Она продолжает маниакально дёргаться, и тень смягчает захват. Михоу скептически щёлкает ухом. – Возмо-ожно, – тянет он, скользят глазами по царапинам от когтей, – я могу поверить тебе, если ты расскажешь мне подробности своих… чувств. Циньсинь открывает рот, чтобы, вероятно, огрызнуться, но тень за её спиной пропадает, а её руки удивительно свободны и слишком долго не находятся в движении, поэтому она вскакивает. Что за проблемный ребёнок. Михоу начинает понимать, почему Ао Ран отправил именно её. – Магия смерти… Михоу медленно кивает. – Ты меня этим не удивила. – Не та, которая бывает обычно… ну, ты знаешь! – она взмахивает руками, пытаясь подобрать слова, – Не та, которая бывает у мёртвых, но оживших! Такая магия… – Как будто проходит прямо сквозь Дийю? – предполагает Михоу, и глаза Циньсинь загораются озарением. – Да! Это… странно. Это жутко. – Она ежится, потирая следы когтей на запястьях. Михоу едва дёргает носом, предполагая, что перестарался. – Это неестественно. – Наверное, тебе действительно дерьмово чувствовать рядом с собой любую магию смерти, да, маленький дракон? – Михоу щурится и хмыкает. Потому что луны – действительно дети Жизни и Дождя, они созданы, чтобы нести за собой океан, и вся жизнь мира сосредоточена в жемчуге их душ. Но там, где заканчивается жизнь – начинается смерть. А там, где начинается смерть, открываются врата Дийю – и ничего оттуда больше не возвращается. Не в той форме, в которой туда попало. Это простая истина, которую Михоу принял, как должное, и которую смог нарушить только Сунь Укун. Сунь Укун в целом любил ломать… устройство мироздания. И Михоу понимает, что это чувство холодной смерти ему знакомо. – Я думаю, что уже сталкивался с таким, – говорит он медленно, и находит себя на мысли, что шепчет. Потому что это действительно было так – он помнил магию смерти, которой пропах Сунь Укун в тот жуткий день, как будто это было вчерашним утром. Тихая, твёрдая и холодная, как лёд. Тяжелая, грубая и сухая, как камень. Циньсинь глупо моргает. – Боги, я не хочу здесь находиться… почему папа вообще меня сюда привёл? – Очевидно, чтобы избавиться от тебя, тупица, – шипит Михоу, его хвост раздражённо хлещет землю. – Если разберёшься с этим драконом – я подумаю над твоим освобождением. Циньсинь возмущенно вдыхает. – Почему… почему я должна делать что-то на твоих условиях? – Потому что, – напоминает ей Михоу, – Ты здесь пленница и твоему отцу глубоко плевать, что будет с тобой происходить. – Он смотрит на царапины в последний раз, – Я милосердный. Царь Обезьян убил бы тебя в первые несколько секунд. А потом длинными шагами пересекает зал. Циньсинь смотрит на него несколько секунд. Потом смотрит на дыру в стене, ведущую наружу. Потом снова на Михоу. Он почти слышит, как тяжёл скрипят механизмы в её голове, и как выстраивается логическая цепочка из последствий с необходимостью пойти за Михоу следом. Именно это она и делает. …в конце концов, он правда милосерден. Он не врал, когда сказал что Укун убил бы её на месте. Но стрелять в небо, предполагая, что у неё есть проблемы с отцом, было плохой идеей. Но, по крайней мере, это действительно подействовало! В другом случае это стало бы поэтичной причиной снова запереть её в подземелье ещё на неделю, чтобы посмотреть, в какой момент она попытается сожрать подземных слизней. Михоу выдыхает, чувствуя, как взгляд девочки режет символы на его спине. Она ведь правда голодна, не так ли?