Like an Oleander

Циньсинь не может сказать, в какой момент потеряла счёт времени, находясь в этом месте, но на третий день её начали мучить сомнения по поводу всей этой затеи с цзиньгубан. В остальном она не жалуется. Нет, серьёзно! Было бы стыдно жаловаться на такие условия. Конечно, будучи морским драконом, происходящим из древнего рода царей, ей стоило бы вести себя чуть более сдержанно и небрежно, но мягкие фрукты и свежая рыба всегда подкупали её больше положенного. Михоу… вёл себя сдержанно, и очень быстро оставил её в покое. Конечно, говорить за это спасибо она не собиралась, но некоторое личное пространство (трудно назвать личным пространством те моменты, когда за ней наблюдают обезьяны) всё же позволило ей вздохнуть свободнее. Это было даже неплохо! В рамках заточения. В рамках заточения на неопределённые сроки. На неопределенные сроки с неопределенными условиями. …ладно, теперь это не кажется таким хорошим. Михоу, кажется, не торопился избавляться от дракона, и Циньсинь искренне не понимала, почему. Между тем одна из обезьян протискивается сквозь её руки. Циньсинь механически начинает гладить её по шерсти и только спустя несколько секунд дёргается от осознания. – Эй! – она взмахивает рукой и белая шерсть смещается с груди на колени. Обезьяна смотрит на неё почти виновато. – Слезь с меня! Она продолжает размахивать рукой, но это животное продолжает сидеть на коленях. В конце концов, она сдаётся и снова откидывается на кровать. Кровать воняет шерстью. Это один из минусов её проживания тут! Она ненавидит запах шерсти. И её окружает абсолютно всё, состоящее из шерсти. Судьба так жестока по отношению к ней, и, о, ну вот, она снова начинает гладить обезьяну по голове. Циньсинь поджимает губы и долго смотрит на слугу. Ей становится почти жаль тех животных, которые попали под её праведный гнев и благородные попытки проникнуть в сердце острова. Наверное, на месте Михоу она бы тоже злилась. Правда, проблема была как раз в том, что Михоу не злился! Ну, насколько она вообще может судить его невыразительное обезьянье лицо. Возможно, в его языке тела читалось некоторое облегчение. Как будто вместо неё его могло ждать что-то похуже. Циньсинь хмурится, а потом находит себя на мысли, что уже четверо обезьян сидят на ней, и, в общем-то, на самом деле, она не против. Здесь очень холодно, а они такие тёплые.

***

Циньсинь смотрит большими глазами на маленькую прямоходящую слугу и ещё дюжину таких же. Михоу выскальзывает откуда-то сбоку из полумрака. – Это – Шицзе, – декламирует он, – она единственная тут, кто знает китайский. Пожалуйста, будь к ней вежлива и не пытайся никого убить. – Что с тем драконом? – нетерпеливо спрашивает Циньсинь, её губы выразительно сжимаются также, как сжимаются пальцы в кулаки. Михоу игнорирует её, проваливаясь в теневой портал… или что это вообще за штука. Шицзе смотрит на неё ожидающим взглядом. – Привет? – неловко жмёт плечами Циньсинь. – Я старше тебя, – шипит обезьяна. – Хе??

***

Здесь неплохо. За исключением того, что отец, вероятно, уже две недели как не предпринимает ничего по её возвращению домой. Это… это нельзя назвать сомнением. Вероятно, он ожидал, что её спасательная миссия затянется. Он просто доверяет ей достаточно, чтобы не беспокоиться. Это успокаивает. Её отец – заботливый Лорд, гораздо заботливее её дяди Гуана, который отправил своего старшего сына сражаться против жуткого, могучего демона. Ран бы никогда не поступил так со своей дочерью. …Погодите. Разве это не именно то, чем она сейчас занимается? Тени позади неё дрожат, когда тихий выдох трескается в ней сомнением.

***

Шицзе напоминает ей ту недовольную слугу, ошивающуюся вокруг дяди всё её детство. Так что, в некотором роде, она привыкла. – Подмети пол. – Не буду. Её бьют по затылку метлой. – Подмети пол. – Не буду я этим заниматься! – Циньсинь взмахивает руками, но обезьяна воинственно продолжает сжимать палку в руках. – У тебя нет выбора, – заговорчески шепчет она, протягивая метлу. – Убери её, – Циньсинь морщится и отворачивается. – Где… ваш хозяин? – Я расскажу тебе все секреты человечества, если ты подметешь свою комнату. Циньсинь испускает страдальческий вздох. – Ладно.

***

Прежде чем она успевает закончить уборку, Михоу объявляется сам. – Знаешь, Царь Обезьян однажды спустился в подземное царство и вычеркнул из книги мёртвых множество имён, – буднично говорит он откуда-то сбоку. – Откуда ты знаешь? – фыркает она. – Свечку держал над ним или что-то вроде того? – Что-то вроде того, – кивает Михоу, его губы изгибаются в странной улыбке. Циньсинь напряжённо следит за обезьяной. У неё не было до этого возможности спросить у него напрямую, но, в любом случае… он всегда может ей и соврать. Пытаться – не проиграть. – Ты всегда говоришь об этом так, будто был знаком с Сунь Укуном. – Я был. О. –...Как были знакомы и многие до меня, – пожимает плечами Михоу. – Ты могла не знать, но Ао Гуан тоже знаком с Царём Обезьян. – Ты издеваешься надо мной. – Это правда. – Но ты говоришь об этом так, будто… – Будто мы знакомы ближе, чем все остальные с ним? – Михоу наклоняет голову в птичьей манере. – Нет. – Он отрицательно качает головой, – Я не назову нас близкими друзьями. – Но ты живёшь на острове Плодов и Цветов. – Да. – И выглядишь как Царь Обезьян. – Возможно. –...И говоришь, что лично видел, как он попал в царство мёртвых. – Я этого не говорил. – Я перефразировала! В любом случае… я не верю твоим словам. – Мне все равно, – вздыхает Михоу. – Царь Обезьян спустился в Дийю, чтобы выписать свое имя из книги мёртвых. Проблема в том, что… Циньсинь моргает. – Я чувствовала это. Михоу останавливается и смотрит на неё удивлённо. – Чувствовала что? – Это смерть. Магия смерти. Я чувствую её всегда. Здесь… ей пахнет всё. Она похожа на гниль. И твои слуги, Михоу, они тоже. Глаза Михоу темнеют, сложная эмоция скользит по его лицу, когда он хмурится. Это выглядит… …как отрицание. – Подожди, – напряжённо начинает Циньсинь, – ты подозревал об этом? – Укун выписал не только свое имя, но и имена всех своих близких, которых увидел. – Всех этих обезьян, – уточняет она. – Я не могу быть уверен, что только их, – машет Михоу головой. – Этот дракон выглядел как зомби. Но я не могу быть уверен. Циньсинь напрягается, когда он обходит её, и чувствует что-то странное, когда Михоу поднимает обезьяну на руки. Возможно, это неловкость. С другой стороны, было бы несправедливо не уделять им внимание вообще, верно? Здесь всё кишит этими малышами, и за две недели своего маринования в этих руинах, она поняла, что избежать их – не получится. В конце концов, она смирилась и в какой-то момент ей это даже понравилось. Поэтому осуждать Михоу ей не хочется. (У этого чувства нет других причин. Всего лишь тихая солидарность в том, что обезьяны достаточно милые, чтобы уважать их желания.) – И что ты… делал всю эту неделю? – Изучал его. Проблема в том, что… Магия – это не та вещь, от которой можно избавиться с отрубленной головой. Циньсинь вытягивает шею и моргает, заинтригованная этой жуткой паузой. Шестиухая Макака смотрит ей в глаза. – Он бессмертен, Ао Циньсинь. И романтики в этом мало. И звучит почти виновато.