Like an Oleander

Люэр Михоу – странная смесь противоречивых и сбивчивых эмоций, но, прежде всего, смесь из раздражения и тихого любопытства. Когда этап их отношений переступает сквозь границы барьера знакомых неприятелей, она позволяет себе задавать вопросы. И ей приходится думать. Она не любит, когда люди заставляют её думать, но Люэр Михоу, слишком осторожный для кого-то с такими возможностями, заставляет её обдумывать каждый свой вопрос. С другой стороны, кажется, рядом с Циньсинь он совсем не думает, но перед каждой дерзкой фразой выдерживает загадочную тишину. – Почему ты здесь живёшь? – она отодвигает от себя липкую и влажную лиану. Их окружает утренний туман. – Потому что я обезьяна. – Хвост Михоу мелькает где-то впереди и сливается с бледными силуэтами деревьев. – Все обезьяны держатся вместе? – Они моя семья. – Они обезьяны, – раздражённо напоминает Циньсинь, – они не могут быть твоей семьёй. – Могут. – Нет! Это… звучит, как если бы я назвала речного крокодила своим младшим братом и пригласила жить в резиденцию отца. – Интеллект делает вещи в несколько раз сложнее, не так ли? – Что ты имеешь ввиду? – Она наклоняется, огибая ещё одну лиану. – Стань твой брат навсегда крокодилом, но сохрани воспоминания и интеллект… – О! Я понимаю, что ты имеешь ввиду, но… у этих обезьян нет интеллекта. Кроме той… жуткой леди… –...Циньсинь. –...И это просто не имело бы смысла!.. – Циньсинь. – Только не говори мне, что… – У них… есть интеллект. – Михоу оборачивается на неё, в его глазах горит отчаяние. Циньсинь моргает. – Ты никогда не говорил мне! Михоу пожимает плечами. – Ты никогда не спрашивала. Она чувствует, как начинает краснеть.

***

– Итак, принцесса… ты же принцесса, верно? Циньсинь выгибает бровь. – Почему ты вообще спрашиваешь? – Ну, я имею ввиду, у людей всё совсем иначе, – Михоу неопределённо ведёт рукой, – знаешь, гендерная дискриминация и патриархат… – Что, черт возьми, такое патриархат? – Циньсинь останавливается. Михоу снова смотрит на неё из-за плеча и, почему-то ей кажется, что чувствует он себя неловко. – Не думай об этом слишком много. Идём. – Что ты хотел мне сказать? – Циньсинь равняется с ним, на секунду ей кажется, что она чувствует скользящий у её ног хвост. (Он кажется мягким.) – Я хочу, чтобы ты выполнила львиную долю плебейской работы и привлекла всем своим видом внимание дракона. – Ага… – она тупит глазами перед собой, – Что насчёт твоих теней? – Этот ублюдок не реагирует на них по каким-то неизвестным мне причинам. – Михоу хмурится. – Но его привлекаешь ты. – Это звучит слегка жутко. – Это рационально, – Михоу поправляет ее в наклоне головы, – Я хочу обойтись меньшими повреждениями. – Меньшими… повреждениями? – Циньсинь скептически фыркает. – Он не покидает свое гнездо слишком надолго и не улетает слишком далеко. И его гнездо расположено слишком близко к поверхности, чтобы я мог просто обрушить потолок. Насколько я могу быть уверен, оно связано с сетью подводных пещер, которые проходят под всей Горой Плодов и Цветов. – Циньсинь замечает на себе странный взгляд Михоу, но он отворачивается слишком быстро. – Поэтому, если попытаться обездвижить дракона внутри, можно вызвать… жуткие последствия. Я хочу, чтобы ты просто украшала пейзаж какое-то время. Сможешь сделать это? – Это сделка, так ведь? – Михоу замирает. Ей хватает нескольких секунд, чтобы представить его улыбающееся лицо в развороте головы, но, вопреки всем ожиданиям, Михоу устало выдыхает. – Это просьба. – Ты буквально держишь меня в заложниках! Это выглядит, как выбор без выбора. – Но над нами чистое небо, не так ли? Ммм, да, он прав. Над ними действительно чистое небо. Небо, в которое она может улететь, если захочет. И обязательно рассказать всё отцу – или дяде, это не принципиально – чтобы они… …а что они сделают, когда придут сюда? Они не будут воевать за посох. Он не был им настолько важен. (Но зачем тогда Ао Ран отправил сюда её?) Это было бы глупо и непрактично – позволять армии сжигать… чертов остров? Абсолютно бессмысленное занятие, если кто-то спросит Ао Циньсинь. Но если они начнут жечь остров (это крайняя мера это крайняя мера), то под праведный огонь попадут эти гуманоидные обезьяны, верно? Крайняя мера, на которую Ао Гуан способен пойти, если ему что-то нужно. (Он убил своего сына, чтобы отстоять свою гордость. Не своими руками, но он сделал это.) А небо над их головой такое чистое. Циньсинь мнётся на месте. – Зачем Ао Гуану этот посох? – неуверенно спрашивает она. В глазах Михоу блестит странная эмоция. Он поворачивает голову вперёд и продолжает идти. – Он отдал Сунь Укуну посох из страха. – Там ты тоже был? – осмеливается рявкнуть Циньсинь. Называть её дядю трусом – отвратительный способ заставить её чувствовать злость. – Я… – Михоу хмурится. – Я слышу много вещей. Это то, почему меня назвали Шестиухой Макакой. – У тебя буквально шесть ушей… – Не думай об этом слишком много.

***

– Ты сказал, что мой дядя испугался Царя Обезьян, – начинает Циньсинь, её яркие зелёные глаза смотрят в жёлтые глаза Михоу. – Я не имею ввиду, что он выглядел трусливо. Это, скорее, читалось в языке его тела. Чересчур навязчивые попытки выглядеть грозно, понимаешь? Они просто сидели тут уже… наверное, около двух часов, и занимались разными странными вещами. За это время Циньсинь пришла к логическому заключению, что, вероятно, самым надёжным решением будет сказать отцу, что на острове не оказалось никого, кроме Шестиухой Макаки и кучки безымянных обезьян – ведь так оно и было – и, если удача будет ей сопутствовать, уговорить отца не делиться этой информацией с её дядей. По дороге домой ей, вероятно, придётся найти какой-нибудь интересный трофей или редкий артефакт которым можно будет компенсировать ту несчастную жемчужину Нефритового Императора (да славится его величество, вселенское равновесие и колыбель человечества, да будет гнев его мил и праведен, а радость всеобъемна, славься Господин Нефритов и Небес). Но ей стоит думать об этом потом. В конце концов, она совсем не соврет отцу! Ей просто… было бы грустно знать, что из-за неё кто-то умер. (Это крайняя мера, повторяет она себе.) (Это крайняя мера, которую она не может себе позволить.) – Значит ли это, – её слабый голос скользит вместе с мягким ветром, её кожа блестит под солнцем и чешуя на лице успокаивающе сохнет, – что, когда Ао Гуан отчитывал меня в детстве за шалости – он был испуган? – Вероятно, – Михоу хмыкает, его губы растягивается в улыбке, будто сами по себе. А потом земля начинает дрожать. Циньсинь тянется вперёд, её шея наклоняется и зрачки сужаются. Жуткое пятно темно-синих цветов выскальзывает из земли, его неестественные змеиные движения дерганно поднимают его тело в небо, а потом… А потом Циньсинь понимает, что дракон летит в них. По наклонной и без тормозов. Она отстаивает от земли ровно за секунду до того, как дракон врезается в её насиженное место. – Черт возьми, – она оборачивается на Михоу, – почему ты не придумал мне оружие? – Тебе не нужно оружие, – возмущённо шипит он, – я и есть оружие! Она фыркает, а потом позволяет гравитации тянуть себя вниз. И, когда она открывает глаза, длинное змеиное тело покрывает её, как вторая шкура, а птичьи лапы ощущаются как собственные. Её тело поднимается вверх и кружится, как лёгкая красная лента на карнавале. (Как давно она не становилась драконом?) Кажется, что вечность. Чёрная фигура дракона, тем не менее, отличается низкой грациозностью. Возможно, больной дракон вёл бы себя примерно также, но это… больше похоже шумный рисунок маленького ребёнка – дракон врезается в собственное тело, когда пытается долететь до неё и почти падает в воду, его конечности, изогнутые под неестественным углом, чавкают с каждым движением, а его лающий рёв похож на плач. Где-то там сзади она различает светомузыку фиолетовой магии. Михоу выскакивает у дракона из-за спины и, вытягивая кончик булавы, бьёт его по шишке на лбу – фантомная боль проходится по вискам Циньсинь от этой сцены, но она упрямо смотрит вперёд. Дракон снова изгибается и хаотично щёлкает сломанной челюстью у головы Михоу. И он снова бьёт дракона по морде. Новая чёрная жижа, льющаяся из его пасти, падает в океан и растворяется. Это… кровь? Циньсинь, находящаяся на заранее обусловленном безопасном расстоянии, медленно опускается вниз. Запах железа растекается со странной силой, настойчиво-холодная магия смерти заставляет её чувствовать лёгкие спазмы в груди. Странное чувство. Относительно сравнимое с тем холодком, который она ощущала при физическом контакте с демонами-обезьянами (конечно, не всеми, но это нюансы, они слишком похожи, чтобы думать об их различиях слишком много). В конце концов, единственная, кто выглядел на касту выше всех остальных – Шицзе, но Шицзе красила шерсть под глазами в красный цвет и всегда носилась с тряпками, которые безвкусно называла своей одеждой. Дракон снова летит на неё, и она грациозно отскальзывает в сторону. Кажется, для Михоу держаться в воздухе такое время – не проблема. Дракон падает в воду и бултыхается. – Знаешь, – Михоу приземляется на её голове, она не успевает отреагировать на это правильно и просто замирает. – Когда-то кто-то мне сказал, что драконья моча… или драконья слюна?.. способна превратить другое существо в дракона. О. О нет. Он же не хочет, чтобы она… – Ты понимаешь о чем я, – Михоу грозно улыбается, наклоняясь перед её линией глаз. – Это не будет иметь смысла, – качает головой Циньсинь, её голос звучит совсем иначе в форме дракона, и ей потребуется немного времени, чтобы снова привыкнуть у нему. – У нас как будто нет выбора… …в целом, ей тут не с чем поспорить. Она плюёт в дракона. А потом всё происходит слишком быстро: Михоу отталкивается от её лба и касается дракона ладонью, несколько секунд ничего не происходит, и, о Боги Михоу исчезает.

***

У Михоу есть кончики пальцев – смуглую кожу обнимает белая шерсть, чёрные обсидиановые когти продолжают его руки полумесяцами –и, когда он касается, чешуи дракона этими пальцами, что-то происходит. Михоу открывает глаза и яркий свет всевозможных оттенков проносится вокруг него, хор незнакомых голосов заполняет голову... И Он – ветер мёртвых воспоминаний, он – дитя бедной китаянки, он – молодой воин, он – влюблённый мужчина, он – умирающая душа, он – нежные пальцы и женские слезы, проникающие под кожу, он – туманное лицо женщины с чешуйчатым лицом, он – дикий дракон и туманное воспоминание о своей прошлой жизни он больно больно больно почему мне так больно пОЧЕМУ ТЫ СДЕЛАЛА МЕНЯ ТАКИМ ПОЧЕМУ ТЫ БРОСИЛА МЕНЯ ПОЧЕМУ Я НЕ МОГУ УМЕРЕТЬ УМЕРЕТЬ ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ Я Я Я не могу умереть Хватит Пе ре с с с Т а н ь Ты Ты Ты – Ты, – слышит Михоу свой голос, теневой портал сверкает за его спиной молнией. Он врезается в камень обеими руками, божественная печать отражается зудом в основании плеч. (У него такие красивые глаза. Даже спустя несколько лет.) Михоу смотрит в них непозволительно долго, а потом гнев закипает в нем с новой силой. – ЧТО ТЫ НАТВОРИЛ… Укун всё там же, в той же позе, его выцветшая одежда закрывает тонкую шею и его посеревшие глаза не выражают ничего. Кажется, будто он просто спит. Вопреки всему, Михоу чувствует, как его расставленные по обеим сторонам головы Царя Обезьян руки смещаются на его затылок. Михоу впивается ему в волосы когтями. И тянет на себя. – Что ты натворил, Укун?! Кого ещё ты выписал из той ГЛУПОЙ КНИЖКИ?! – Горячо шипит Михоу и бьёт его по лицу. И укун О, боги И укун… Укун не.. Не отвечает… Руки Михоу обжигает огнём. Что он …что он делает? У Укуна слишком пустые глаза. Боги …как давно Михоу не посещал его? Почему… он был все это время здесь один, верно? Он не… Не с кем разговаривать Он был так одинок один одинок И ТЫ НАПАЛ НА НЕГО УБЛЮДОК Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ Михоу давится воздухом и, чувствуя, как кружится голова, из последних сил открывает портал.

***

Черт возьми черт возьми где он где он ГДЕ ОН Циньсинь не была согласна на всю эту авантюру с самого начала. Она полетит прямо сейчас к отцу и расскажет ему всё как есть, ЧТО БЫ ЭТО НИ ЗНАЧИЛО… и её единственная объективная проблема сейчас – гоняющаяся за ней по кругами неполноценная насмешка над всем драконьим видом. Ммм, потрясающе! О, а вот и Михоу, схлопывается фиолетовыми блёстками в воздухе и начинает падать в воду ПОЧЕМУ ОН НАЧИНАЕТ ПАДАТЬ В ВОДУ ОН ЖЕ РАЗОБЬЕТСЯ ТУПИЦА ТУПИЦА ТУПИЦА…. Поэтому Циньсинь, как самая ответственная принцесса и, вероятно, его новый друг, ловит его. Пастью. Михоу не сопротивляется у нее за щекой, поэтому, вероятно, он не против. (Только если он не умер. Но это было бы странно. Неужели магия смерти настолько плохо резонирует друг с другом?) Когда она оборачивается, то понимает, что той чёрной ящерицы больше нигде нет. Ммм. Насыщенная погоня. Кажется, Михоу отпугнул его своим появлением. Он начинает шевелиться у неё во рту и она выплевывает его на песок. – Черт возьми… – начинает Михоу, пытаясь подняться на дрожащие ноги. –...что это было? – заканчивает Циньсинь, осматривая его испачканное в слюне тело. – Ты, блять, вообще понимаешь, что станет с моей одеждой, тупица? – Ты мог бы просто телепортироваться или что-нибудь ещё, тупица. –О, поверь, ты бы не хотела, чтобы тебя сплющило до состояния чёрной дыры, – Михоу морщит нос и скалится. – Что, черт возьми, такое чёрные дыры? – Лет через шестьсот узнаешь. – Он выравнивается и начинает идти, но Циньсинь подмечает, что у него дрожат колени. – Этого дракона обратил кто-то до тебя, поэтому тут бесполезно искать решения в твоей магии. – Почему тогда он ищет меня? – драконья шкура спадает с неё туманом, и человеческое лицо снова обрамляют зелёные плавники. – Может быть, потому что это сделал твой предок, – нехотя предполагает Михоу, переставляя ноги. – Может быть, потому что это инстинкты. Может быть, потому что он тянется к остаткам магии жизни. Я не знаю, Циньсинь, я не дракон. – Я тоже не знаю! – огрызается она, и Михоу оборачивается. …и теперь ей правда становится не по себе. У Михоу кошачья шерсть, похожая на сырую солому, и сейчас он кажется в два раза меньше положенного, хотя и… пытается распушить загривок как можно сильнее. Его зубы – у обезьян они правда такие длинные? – блестят из-под губ угрожающе, когда он пытается скалиться, и он держится за бок так, словно его кто-то насквозь пробил копьем. …проще говоря, он выглядит как загнанное в угол животное. И, если раньше ей хотелось противиться его холодной рациональности бунтарским поведением, то сейчас… это действительно выглядит небезопасно. Как будто он может случайно впиться ей зубами в лицо, если она сделает слишком резкое движение. –...ты знаешь, что тебе стоит выпить успокоительных растений? – аккуратно подмечает она тише, чем обычно. Михоу сужает глаза, тень тревожной дикости пропадает и он снова выглядит нормально. – Пытайся лучше. – Он оборачивается и падает. И Циньсинь удивлённо ахает.