Like an Oleander

Шицзе оценивающе смотрит на тело Михоу. – Что с ним можно сделать? – Циньсинь переминает пальцы. – Ммм, – обезьяна достаёт из угла метлу… …и бьёт Михоу по голове. Он даже не шевелится. – Полагаю, на этом мои полномочия заканчиваются, – она резко кидает палку куда-то в сторону. – Слышала, что такие, как он, могут проспать несколько сотен лет, чтобы восстановиться… – она хмурится, –...от чего бы то ни было. Циньсинь глупо моргает. – Я могу уйти. – Да проваливай, – Шицзе машет на неё рукой, – Ты всё равно принесла слишком много проблем. Это… вероятно, достаточно реалистичная характеристика. Даже если ей не нравится так думать, Михоу всем своим видом показывал, что он не в восторге от этой жертвы. – Почему вы вообще держали меня взаперти? Разве это не рискованно или вроде того? – Спроси у него. – Шицзе наклоняет голову к Михоу, её руки ловкими движениями собирают какие-то мази в корзину. – Этот старый хер стал таким нелюдимым параноиком в последнее время. Триста лет прошло! Кому мы вообще нужны? Циньсинь заинтересованно наклоняет голову. – Триста лет с чего? – С… – Слуга смотрит в сторону, её глаза щурятся. – С нападения на Нефритового императора. Кажется, там был ещё и Сунь Укун. Честно говоря, я почти ничего не помню. Боги, я даже не помню его лицо… Циньсинь поджимает губы. Эта обезьяна выглядит молодо, но говорит с древним китайским акцентом и имеет скверный характер, присущий пожилым женщинам. Вероятно, она действительно достаточно стара, чтобы знать больше, чем может рассказать Михоу, и, к тому же, у неё подвешен язык. …что, в общем-то, звучит как отличная идея. – Почему Михоу параноик? – Циньсинь смотрит на тихое тело, которое даже не дышит. Когда она подняла его на руки, а потом снова запихнула в рот, он казался ей меньше и легче. Михоу в любом случае был ниже её – в лучшем из возможных доставал ей до плеч – но он был неестественно лёгким. С такой лёгкостью можно поднять собаку. И, когда Циньсинь показала его Шицзе, слуга почесал затылок с тупым выражением лица. Конечно, она попыталась пошаманить над телом, но это ни к чему не привело. – Потому что однажды его глупое сердце разбили и начали угрожать, а теперь он не может выкинуть эти угрозы из головы, даже если ничего не случится. Триста лет прошло! – повторяет она с пессимистичным энтузиазмом. – Он даже не видит во снах ничего плохого. По крайней мере, он не говорит об этом. – Ага, – глубокомысленно кивает Циньсинь. – Я могу с этим работать… – О, детка, лучше не стоит. Не надо разбивать его хрупкое сердце снова. Если с этим местом что-то случится, он не переживёт. – Шицзе небрежно закидывает в чашечку листья и начинает их молоть. – Не называй меня… деткой, – сконфуженно фыркает Циньсинь, отворачиваясь. – Я старше тебя, – буднично напоминает слуга. – Это не даёт тебе права!.. – Вообще-то, я старше вас обоих, так что заткнитесь. Циньсинь резко поднимает голову. Шицзе отворачивается от своего занятия крайне лениво. Шестиухая Макака, тень на истории человечества, лежит на столе, сложив руки на груди, как какой-то праздный мертвец, которого вот-вот похоронят. Его мутные глаза медленно фокусируются на каменно-лиановом потолке, когда он приходит в сознание. – Что это вообще было..!? – Циньсинь вскакивает с места высоким, тонким штормом, состоящим из длинных, тростниковых конечностей и пышных слоев одежды. – Моё грустное сердце было сломано, но я наконец-то выспался и восстановился. Мою чудесную гору никто не сжёг дотла за время моего сна? – он показательно косится на Шицзе, которая избегает его взгляда. – Как вы двое тут оказались? – Эта сумасшедшая попыталась неудачно избавиться от твоего тела, но мы вовремя обезвредили её. –...Да, это звучит реалистично. –...Всё было не так!

***

Около ног Михоу вьется обезьяна. Рыжий оттенок в её шерсти слишком очевиден и Михоу смотрит на неё со странной смесью тоски и нежности. Тело обезьяны покрывает белая ткань, по расположению напоминающая фартук. Михоу наклоняет голову и позволяет обезьяне залезть ему на плечо, когда она начинает чирикать. Циньсинь раздраженно фыркает, вынужденная наблюдать за этой странной сценой. Она складывает руки на столе, за который её усадила Шицзе, прежде чем исчезнуть куда-то, и ждёт, пока Михоу утолит свою естественную потребность в демоническом общении. Михоу долго молчит, его глаза медленно скользят по помещению, вероятно, одного из общих залов, в котором они оказались, а потом чирикает на высоких нотах, поворачиваясь к слуге. Ммм, хорошо, они будут продолжать пользоваться этим неприятным демоническим наречием, пока не сведут её с ума.. К счастью, Циньсинь не понимает абсолютно ничего, и, возможно, в какой-то момент ей даже становится неинтересно. – О чем думаешь? – Шицзе бесшумно опускается на землю за её спиной. Шерсть обезьяны пахнет цветами, а через ухо перекинут бутон олеандра. – О том, как мне придётся объясняться перед отцом. – Циньсинь скучающе стучит пальцем по столу. – Откуда здесь столько столовых приборов? – Честно говоря, я плохо помню, откуда. Представь что они были всегда. – Так не бывает… – Циньсинь фыркает и поджимает губы. – Ну, я имею ввиду, ты же не спрашиваешь у своих родителей, откуда у них всё, что у них есть? – Белая обезьяна садится за соседний стул и крутит между пальцев золотую вилку. – Потому что это выглядит естественно! – Циньсинь всплескивает рукой, волосы падают ей на глаза и она поправляет их резким движением. – И не называй Михоу своим отцом. Это жутко. – Почему? – Шицзе улыбается уголками губ и наклоняется вперёд, вилка в ее руках угрожающе нацелена на Циньсинь. – Ты не имеешь права осуждать наши традиции. Заткнись и попытайся проникнуться ими, принцесса. – Он не ваш отец. По крайней мере, не кровный. И убери от меня вилку! – Такие как ты слишком переоценивают кровные узы. Я знаю его с самого рождения и мои родители давно мертвы… – обезьяна испускает почти печальный вздох. – Это лучшая альтернатива которую можно придумать. Циньсинь молчит. Возможно, эта обезьяна в чем-то и права. Она не слишком заинтересована в их традициях, чтобы думать об этом слишком много. На другом конце комнаты Михоу пытается справиться с пятью обезьянами, удобно сидящими на его плечах. Когда Циньсинь поднимает на него глаза,шестая обезьяна прыгает ему на голову и он шипит. Циньсинь позволяет себе улыбнуться с тлеющей печалью на губах. Её отец (даже дядя, даже мать) никогда не позволял ей такие шалости. Возможно, проблема в том, что она чего-то не понимает. – Итак, – наконец начинает Михоу, избавившись от обезьян на своих плечах. – Никто из нас не способен выполнить желания друг друга. – Поэтому все, что ты можешь мне предложить – маленький артефакт из сплетенной плоти и души того дракона. Напомни, зачем мне это вообще? – Нефритовый Император – чёртова ворона, он просто любит блестящие вещи и не придаёт этому значение. – Михоу откидывается на спинку стула, как будто это не он только что оскорбил владыку вселенной. Циньсинь напряжённо ежится. – Большинство проблем решаются таким способом. – Задобрить большую всевидящую ворону проклятым артефактом, – саркастически улыбается Циньсинь. – Да, это действительно то, чего я хочу. – Благодари судьбу за то, что тебе не пришлось действительно отбирать цзиньгубан у Царя Обезьян! Боги, он бы убил тебя, как только увидел, – убеждает её Михоу с жутковатой ностальгией в голосе. – Я до сих пор не до конца верю, что ты – не царь обезьян… – У тебя нет выбора, не так ли? Циньсинь поджимает губы, электрическое раздражение стреляет ей в затылок и тлеет в груди тяжёлой злобой. Трудно сказать, есть ли у неё выбор – она просто недостаточно сильно хотела принести пользу своей семье, поэтому ей было неинтересно охотиться за цзиньгубан. Достойное оправдание. Она так хороша в оправданиях. – Я согласна на такие условия, – цедит Циньсинь сквозь зубы. – У тебя все ещё нет выбора, – издевательски улыбается Михоу, протягивая ей блюдо с гроздью винограда.

***

Его руки дрожат, когда ложатся на её плечи. – Простите меня… Он стоит на коленях, как какой-то грешник, и его худые кости липко привязаны к коже, его уши слабо дёргаются каждый раз, когда он смотрит ей в глаза. Шицзе смотрит в ответ с сочувствием. (Он такой жалкий.) – Это не твоя вина, – неловко начинает она, её лапа тянется к его щеке и пальцы мягко обводят узоры красной маски. – Ты же знаешь.