Like an Oleander

– Почему каждый раз, когда я спрашиваю его о чем-то, связанном с Сунь Укуном, он начинает вести себя как дикая кошка? – У старика аллергия на свое прошлое. Шицзе вытирает верхние полки какого-то склада, сонные глаза Циньсинь цепляются за каждым её движением. Вчерашней ночью Михоу предложил ей птицу, и, впервые за последний месяц, Циньсинь снова почувствовала во рту вкус сладкого мяса. А потом ей очень сильно захотелось спать. Последней вещью, которую озвучил Михоу, было требование проснуться так рано, как только она сможет. И теперь она, как послушный гость (какое громкое и абсолютно неправильное для их ситуации слово), сидит здесь и наблюдает за… чем-то. – Его прошлое связано с Сунь Укуном или он в прошлом и был Сунь Укуном? – Я даже не помню лицо Сунь Укуна, на самом деле, – язвительно усмехается Шицзе. – Вероятно, первое. Это было так давно… боги, я непозволительно стара. – Ммм, – Циньсинь зевает, длинные клыки блестят у неё во рту, – Может быть, ты расскажешь мне, что тут происходит? – Всё просто! Тупицы разбили друг другу сердце. – Это… на самом деле, ничего мне не объясняет. Совсем. – Ты же не думала, что всё тебе будет преподноситься на блюдечке? Станцуй для меня особенный танец, принцесса, и, может быть, я поделюсь с тобой тёмным прошлым своего начальника. – И почему вы все такие… – Циньсинь страдальчески вздыхает и выходит из комнаты.

***

Люди живут своей памятью. Боги живут легендами. Михоу никогда не был ни тем, ни другим – слишком богоподобный, чтобы жить вечно, но недостаточно. Он думал, что его историей станет это место – он был его частью, он наблюдал за движением каждой капли росы, он почти мечтал, что останется тут навсегда. Какое-то время. Потом появился Укун – не совсем в том понятии, в котором люди обычно появляются, но, когда Михоу попытался потянуться к нему на встречу – он понял, что подлетел слишком близко к Солнцу. И Солнце его опалило. Это было ожидаемой трагедией – не так ли? Михоу знал, какой-то своей частью понимал, к чему это приведёт, и всё равно позволил этому случиться. В этом не виноват никто, кроме него самого. Всё остальное – просто последствия. Был ли он катализатором всех этих событий, или вселенная предназначила Укуну такой путь в любом случае? (Почему-то ему не хочется проверять.) – Знаешь, – лицо Шицзе вырисовывается перед глазами, когда Михоу открывает их. – Я бы не расстроился, уйди ты. Уйди вы все. Она осторожно поднимает голову. – О чем ты? – Мы все так долго были в этой ловушке. – Тихий смешок, наполненный печалью, срывается с его губ. – Я бы не злился, желай ты уйти. Я бы не злился, если бы ты ушла. Если бы вы все… – Это звучит как предательство, – тихо и неуверенно начинает она. – Это было бы им, не так ли? – Нет. Ни в коем случае. Вы всего-лишь родились здесь. Клетку создали мы с Укуном. И назвали её идеальным домом. – Но это правда было так. Я не представляю места лучше… – Может быть. – Михоу откидывает голову назад и мажет глазами по равнине, видной из окна. – Но это было бы проще. – Ты хочешь сбежать, – предполагает она. – Я становлюсь тем, в чем обвинял Укуна, – глухой, нервный смех срывается с его губ. – Всё здесь напоминает об этом. Я просто… хочу убедиться, что делал это не напрасно. Шицзе поджимает губы и прослеживает за взглядом Михоу. Дикие лошади пасутся на лугу. Последние пятьсот лет это место было его историей. И у любой истории, как правило, есть конец. (Даже если писатель не хочет её заканчивать.) – Знаешь что? – Он спрыгивает с подоконника. – К черту. Я разберусь с тем драконом и отпущу девочку. Улыбка Шицзе кажется ему гораздо печальнее, чем она хотела бы. – Удачи, приятель.