Like an Oleander

Михоу просыпается в темноте. Абсолютно пустое пространство, единственная материя в котором – это он сам. Его собственные очертания рук невидимы для глаз, но неуловимая мелодия проскальзывает в воздухе, и следом за ней это место начинает приобретать форму. Сначала образуется свет: очертания предметов, образы которых отражаются в его голове знакомыми словами, вспышки света в затылке сознания, переливающийся калейдоскоп пейзажей под аккомпанемент песни на незнакомом ему языке. Образ местности меняется несколько раз с утомительной скоростью песочных часов, прежде чем застывает и отпечатывается в его сознании. Бесконечное поле туманной травы окружает его прохладой, лёгкий ветер вьется над высокими стеблями диких растений, но здесь нет луны и звёзд. Это выглядит как лабиринт, который всегда возвращает тебя к исходной точке, или незамысловатое искусственное пространство, если бы у его создателя не хватало воображения. Михоу напрягает слух. Непостижимый звук снова сотрясает воздух, конкретное направление на Запад – Михоу просто уверен, что он идёт именно туда – выглядит как одинокое предложение. Михоу не может от него отказаться. Он идёт вперед – боль в теле рассеивается с каждым доступным ему шагом, а пейзаж вокруг меняется – громадные ледяные фьорды гор рассыпаются в песочные океаны пустынь, сменяясь морской пеной, дикая буйность тропических лесов провожает его тишиной пещер, и он сам кажется абсолютно незначительным в этом движении жизни. Образы тают, как тёплое масло, чтобы снова привести его на поле туманной травы. Трава смята в том месте, где он проснулся, и рядом с этим местом на вытесанном камне сидит женщина, напевая свою печальную, непостижимую мелодию. Михоу вслушивается. Звуки сплетаются в слова, тонкими нитями проходя через его сознание, как речь на неизвестном, доступном только им двоим языке. Постепенно он различает отдельные буквы, потом может собрать все слова в полноценные предложения, и в конце концов наслаждается этой мелодией вместе с ней. Но есть в её позе что-то неправильное: скорее статуя, чем человек, в белом погребальном платье, она наклоняется над призрачным образом асфоделя, словно мертвая невеста. Печальную скованность ее застывшего тела не может скрыть даже широкая рубашка, и образ ног тонет в бледной, почти синей траве. Её руки проходятся по неопределенному инструменту, звук угасает в тяжёлом пространстве, как не зажженный до конца фейерверк. Но, по каким-то причинам, он угадывает мелодию песни. – Ты с гор на облака у ног взглянул? – её волосы растекаются жидким кварцем, лавируя по воздуху, как густая дымка. – Взбирается сквозь них с усильем мул. И Михоу наконец-то может разглядеть её лицо. – Драконы в глубине пещер шипят, Гремит обвал, и плещет водопад. Бледную кожу – достаточно белую, чтобы принадлежать богу – обрамляет расплывчатый космос чёрных волос, и, несмотря на то, как молодо выглядит её лицо, Михоу готов поверить что в её глазах хранится вековая мудрость, когда она рассеянно смотрит вперёд. Кажется, она не замечает его (кажется, она не обращает внимания(кажется, она не видит)). Её одинокая песня поднимается к серому небу как птичий хор и разносится, как пена по берегу моря. Наконец она обращается к нему лицом и, кажется, строками песни. – Ты там бывал? Туда, туда... – её голос опускается до хриплого шёпота, как первозданная молитва, которой, возможно, эта заблудшая душа находила утешение в тысячах прошлых жизней. – Возлюбленный, уйти б нам навсегда. И что-то в Михоу отзывается на эту молитву, его сердце судорожно производит удар, прежде чем она наконец обращает на него внимание. Затуманенные голубые глаза проясняются. Трудно понять, какая эмоция проскальзывает на её невыразительном, уставшей лице, но Михоу почти уверен, что может увидеть там удивление. – Как ты сюда попал? – гремит её мелодичный голос внутри его черепной коробки. – Я заснул у алтаря. – Михоу морщится и прижимает уши, но звук не становится тише. – Наверное. Я не помню. – Я не часть твоего сна, – утверждает она настойчиво. Михоу скованно кивает. – Мои сны выглядят иначе. Кто ты? – Люди, которые молятся этому алтарю, называют меня Леди Слоновой Кости. Глаза Михоу расширяются. – Ты не знаешь как тебя зовут? – Я не помню. – она сжимает руки в кулаки, – Что-то пошло не так. Я не могу выбраться. Я не могу уйти. Это звучит знакомо. Её песня приносит ему горькое утешение, её слова будят внутри него что-то печальное. – Иногда я вижу тени людей. – продолжает она, строгим взглядом пронизывая горизонт. – Я не человек, – Михоу пожимает плечами, смотря в ту же точку, что и она. – Думаю, это многое бы объяснило. – Да, я чувствую в тебе это. – Что это за место? – Трудно сказать. – Она перебирает струны тонкими пальцами. – Однажды я просто появилась здесь. – Это место выглядит не так уж и плохо. – По крайней мере, пока ты знаешь, что спишь. Михоу поджимает губы. Мысль тянется густой тиной сквозь нервы, воспроизводя болезненное воспоминание, которое Михоу спешит откинуть. – Тебе здесь одиноко? – Я слышу молитвы людей. Они всегда рядом. – И всё же… Михоу не успевает закончить фразу, потому что неожиданно ловит её взгляд: два темно-синих, горящих какой-то идеей глаза смотрят на него, пока она не наклоняет голову. – Я думаю, это можно назвать одиночеством. Михоу откидывается назад: беззвездное небо, глубоко пронизанное непостижимой песней молящихся людей, смотрит на него в ответ. – И всё же, я не одинока в высшей степени бытия. Почему ты здесь? Он закрывает глаза. Невидимая рука проносится по затылку и цепляет кончики его волос, приглашающе поглаживая. Эфемерное присутствие чего-то такого непостижимого, как и молитвы, укравшие звёзды. – У меня нет дома. Моя семья бросила меня. Мой лучший друг сбежал. Мне некуда идти. Я не знаю, какой мой шаг должен быть следующим. – Останься со мной, – аккуратно говорит она. – Я мог бы… но там меня ждёт кое-кто ещё. Он итак ждал слишком долго. И что-то меняется в её глазах: равнодушное принятие сменяется решимостью, и концентрация этой эмоции обдает его такой силой, что Михоу почти забывает, как дышать. – Тогда живи ради него. Живи ради него, а потом вернись. Божественное присутствие ощутимо внутри ее черепа, как что-то естественное. Она вполне могла быть богиней до того как попала сюда, и, пускай Михоу обещал себе больше никогда не связываться с божественной чепухой, он просто… он всё равно нарушает свои обещания каждый раз. – В этом есть смысл, – Михоу рассеяно смотрит в горизонт пустого ночного неба. В тишине, которая наступает после этого, есть некоторое умиротворение. Михоу не верит в целительскую силу снов, но сейчас он чувствует себя тепло. – Приходи сюда ещё, – предлагает она, прежде чем начать напевать мелодию. Конечно. Михоу обязательно придёт. В любом случае, неизбежная чёткость его тревожного, сломанного разума вернётся вместе с его бодрствующим телом. А ему бы хотелось закончить это.

***

Но, вопреки всему, когда он открывает глаза, странное, холодное спокойствие селится в его душе.