Like an Oleander

– Если верить этой карте… – Трипитака придирчиво щурится, сравнивая форму реки, по которой они плывут, с тем, что нарисовано на куске папируса. – Деревня находится в устье реки. Нам надо проплыть, предположительно, ещё пару километров. – Отлично, – нейтрально отзывается Укун, отталкивая свой посох ото дна. В самом начале этого кратковременного заплыв Сюаньцзан отчетливо дал понять, что небесный примат поплывет вместе с ним. Чтобы быть под контролем, конечно же. (Удивительно, но Ао Ле куда больше сопротивлялся перспективе плыть вместе с Бацзе.) – Ах, – Трипитака наклоняет голову, чтобы взглянуть на воду. – За нами увязались демоны. – Грустно быть ими, я полагаю. – Укун жмёт плечами, продолжая равномерно вести лодку вперёд. Ночные поля сотрясается прохладный ветер, выгоняя с насиженных мест дюжины мерцающих светлячков. Они перелетают толстой оравой через реку, задерживаясь на несколько секунд в отражении глаз Трипитаки. Трипитака находит глазами Укуна, следящего за ним со странным сомнением. Он сжимает посох сильнее положенного, а его плечи напряжены. Он… Он… Ох. Он готовится к атаке. Трипитаке едва хватает секунды, чтобы осознать это, прежде чем он почти инстинктивно кидается Сунь Укуну под ноги ровно в тот момент, когда Царь Обезьян размашисто бьёт посохом по всему пространство лодки. Сюаньцзан возмущенно поднимает взгляд на Великого Мудреца, прежде чем слышит глухой стук сзади. О край лодки ударяется мясистое тело сомообразного речного монстра, медленно сползая обратно в реку. В его черепе определённо есть пробитие (однако, не настолько сильное, как могло бы быть), и кровь уродливо окрашивает бамбуковое дерево в черный, но Сунь Укун выглядит удивленным. – Грустно быть им, – ухмыляется он надменно, омывая край посоха в речной воде. Трипитака, успевший попрощаться с жизнью и, вероятно, словивший пятнадцать сердечных приступов, тревожно следит за лоскутами крови, оставленными позади. – Мне стоило бы наказать тебя за это, – цедит он напряжённо. – Я защищаю вас как умею, мастер. Как всегда умел. – Ты умел защищать? – Фокус монаха быстро сменяется, невинная улыбка трогает его губы. – Как умел, так и защищал. – Я никогда не спрашивал, чем ты занимался до всей этой истории с Небесным Царством. – Трипитака аккуратно подсаживается поближе. Булькающий труп быстро вылетает у него из головы. – Я жил на горе. В компании… своих… своей семьи, – Укун хмурится, неуверенная трель растекается по его связкам. – У меня был друг. – Друг? – Трипитака наклоняется вперёд. Взгляд Укуна заполняет непонятная ему ностальгия. – Он мертв. Они все мертвы. (Ладно, это уже не самая приятная часть. Трипитака неловко морщится.) Тем не менее, Укун почему-то продолжает. – Они были лучшим, что со мной случалось. Он был лучшим. Мы всегда много ели и танцевали, и я… и он пел мне песни. – Здесь правда стало слишком тихо. – Монах неторопливо зажигает фонарь и вешает его на крючок длинной бамбуковой палки, расположенной у носа лодки. – И я никогда не слышал, чтобы ты пел. – Я никогда и не умел, – отмахивается Укун. – Но ему нравились мои попытки. В этом нет чего-то грандиозного или интимного. В этом моменте нет сказочной паузы или знаменательной музыки, сопровождающей великое озарение. Это просто два человека посреди реки, заключенные в стены узкой бамбуковой лодки. И всё-таки… всё-таки… Трипитака ловит себя на мысли, что в этот момент чувствует себя спокойнее всего в жизни. А потом Укун начинает петь. Это действительно не что-то соответствующее: он делает это тихо, насколько позволяет его звонкий низкий голос, его выражение лица затуманено воспоминанием, которые старше Трипитаки, и его хвост скользит, повторяя движения давно минувших дней. Это похоже на одинокий танец или признание самому себе в том, что всё кончено. – Мальчик бедный наш, солдат… Но он начинает петь. – Домой вернулся из Вьетнама. И это всё что имеет значение. – У меня в руках цветы, Украсить чтоб героя мамы. Его тень слабо дрожит на ветру; Трипитака проверяет глазами фонарь, но огонек остаётся неподвижным. – Траур, лето, аэродром, Стоит жара, а он холодный. Трипитака не узнает мотив, эта мелодия режет ему слух, но он готов признать, что в этом есть… какое-то духовное спокойствие, если это можно так назвать. Он находит это расслабляющим. — Гроб несут, а в горле ком, Погиб пацан, герой народный. Укун кренится вбок, лодка повторяет его движение так, что Трипитаке приходится впиться руками в сиденье под собой. За бортом хаотично разлетаются светлячки. – Жизнь отдал Горе-воин. За бортом хаотично разлетаются светлячки. – Ох как мечтал он Стать героем. В лунном свете обруч на голове Великого Мудреца кажется почти серебряным. – Окроплю я цинк слезой, О, Боже мой, откуда ж знал он, Как цыпленочек с лисой Сраженье с эго проиграл он. И Трипитака чувствует это. — Вы мальчишке дайте звёзд… На погоны, все медали. И Тан Сюаньцзан видит это своими глазами. – Спит уже в могиле он, Великий Танский монах видит. – Так не жалейте вы регалий. Он видит движение золотых нитей, льющихся по чужим венам, не принадлежащим человеку, он видит дыхание дикой земли, которая поет недостижимую песню вместе с этим тоскливым незнакомцем, который секунду назад казался ему Великим Мудрецом. Он видит, как рыбы приветственно рассекают толщу воды, как вечерние птицы с обожанием щебечут из чащи леса, как высокие травяные заросли приветственно наклоняются, чтобы коснуться рыжей шерсти…. Но Трипитака моргает – и всё это исчезает. Остаётся только рыжая обезьяна, которая становится все тише и тише. – Жизнь отдал Горе-воин, О, как мечтал он Стать героем… И, возможно, – О, как мечтал он… …Стать героем… Трипитака позволяет тосковать себе вместе с ним.

***

– Вы были близки, да? Они провели остальной путь в спокойном молчании и Трипитака позволил себе подать голос только в самом конце поездки, когда впереди показалась первая крыша рыбацкой хижины. – Было много чего, что я хотел сказать. Но уже не смогу. – Мне жаль, – мягко утверждает Трипитака. – Я знаю, – нейтрально соглашается Укун, перешагивая через низкий борт лодки. – Укун, послушай меня. – Трипитака кладёт руку ему на плечо. Он заботливо поглаживает пряди рыжей шерсти, выглядывающие из-под одежды. – Просто… будь сдержаннее, хорошо? – Я сдержан, – отстраненно чеканит Укун. – Да, ты прав. – Монах улыбается. – Ты… ты стал таким терпеливым и тихим. Паломничество меняет людей. – Тебе это нравится? – спрашивает Укун, оборачиваясь через плечо со странной эмоцией в голосе. – Я рад, что ты наконец начинаешь постигать терпение, – поправляет его Сюаньцзан. – Первое время я думал, что тебя совсем ничего не изменит. Гуаньинь сказала, что ты был кровожадным монстром, но… я увидел перед собой только потерянного мальчишку. – Сюаньцзан отводит голову в сторону и обходит Укуна. –... Спасибо, – неловко бурчит Укун. Ему достаточно слышать, как тихо искажается человеческое лицо от улыбки.

***

Это был такой хороший день. Лучше, чем он мог ожидать. Лучше, чем то, на что он мог надеяться. И людям действительно было нужно всё испортить. Потому что когда посох Укуна касается земли, из деревни выходит толпа. В самом чистейшем смысле этого слова. У этих людей в руках орудия быта, которые в условиях войны могли бы сойти за простейшие средства самообороны, но тревожное ощущение подсказывает Укуну, что обороняться придётся именно ему. Трипитака невозмутимо идёт к ним на встречу, из-за его плеч выглядывает остальные паломники. – Здравствуйте, – золотые глаза монаха миролюбиво блестят в свете полуденного солнца. Толпа медленно снижает темп и, когда он оказываются совсем близко, медленно останавливаются. – Тан Сюаньцзан, – мрачно начинает щетинистый мужчина средних лет, возглавляющий толпу. – Мы рады видеть вас и предоставить вам кров в нашей скромной обители – это честь, но… – Но? – Трипитака ожидающе поднимает брови. – Мы не будем содержать Царя Обезьян. Лошадиная морда Ао Ле удивлённо моргает. Укун не находит того же чувства в голосе монаха. Вероятно, Трипитака был готов к этому разговору. – Безусловно, я могу понять ваши переживания. Но Сунь Укун – мой ученик. Я взял ответственность за его исправление на пути к просветлению и не могу отказаться от своих слов. Коричневые глаза щетинистого мужчины злобно щурятся. Он начинает походить на маленькую, вредную крысу. – Этот человек…. – Этот… демон – уже терял контроль. У вестей быстрые ноги, Господин. – Чем бы ни был тот приступ, мой ученик понёс за это справедливое наказание. Его чувство ответственности в абсолютной норме на данный момент. – Мне хочется в это верить, – нехотя соглашается мужчина, – но некоторые вещи нельзя оставлять такими, как есть. — Укун видит, как белеют его пальцы, сжимаясь на черенке вил. Он инстинктивно напрягается, чувствуя, как за спиной хвост метёт пыльную траву. – Я не понимаю, что вы имеете ввиду. Но не буду навязываться, если вы не хотите проявить гостеприимство по отношению к монаху. – Укун не видит пронзительного взгляда Трипитаки, но чувствует его на собственной шкуре, когда человек с вилами напрягается ещё сильнее. – Но, пожалуй, сквозь вашу деревню мы все равно вынуждены пройти. – Господин, вы, действительно не понимаете, что мы имеем ввиду… – перевязанные тканью плечи человека с вилами напрягаются. И Укун готов стоять. Укун готов ждать. Укун не боится того, что произойдёт. Но происходит что-то, что не входит в его планы. Трипитака слезает с лошади. Он не двигается и не говорит ничего — он просто… Смотрит. Так пронзительно, как только может. А потом из-за плеча Укуна выходит Бацзе. А потом он понимает, что Ао Ле стоит по правую руку от монаха. Укун не двигается с места, он просто наблюдает. Он наблюдает, как уверенно небесный свин поднимает свои грабли и как яростно серебро переливается в свете солнца. Он видит тихий ужас в глазах людей, которые решились пойти за этим озлобленным фермером и странное чувство разливается где-то внутри него. – Знаешь что? – плюет Чжу Бацзе прямо в лицо этому человеку. – К черту тебя. Если ты скалишь зубы на одного демона – ты скалишь зубы на нас всех. Ах. – Он наш брат, – решительно кивает Ао Ле, смотря в глаза небесному свину. Они не оборачивается на Укуна, но неожиданная, новообретенная уверенность заставляет их двигаться вперёд. Вместе. Трипитака делает ещё несколько грациозные шагов вперёд и объявляет: – Я не дам растерзать своего ученика за преступления, которые он не совершал. Чтобы вы ни задумали – оставьте эту затею. Сегодня не прольётся ничья кровь. И, чтож, этого ненавязчивого объявления войны хватает им, чтобы расступиться. Трипитака не решается задержаться в этой деревне – в конце концов, им не впервые ночевать прямо посреди дороги. Но что-то меняется. Что-то меняется, когда они покидают деревню с другой её стороны. Больше нет обвинительных взглядов Бацзе и сочувствующего молчания Ао Ле. Больше нет мрачного бормотания Трипитаки и причитаний паломников о том, в какую опасность их всех ставит Укун. Что-то меняется. Укун не уверен, какое чувство он испытывает, думая об этом.

***

Сегодняшней ночью Укун присаживается вместе с паломниками. Его заранее подготовленное место украшено выцветшей красной тканью. Трипитака протягивает ему деревянную миску с супом и, хоть Укун не испытывает необходимости есть, он безоговорочно принимает еду. Непривычная, спокойная тишина окружает их, длинные тени пульсируют вокруг костра. Чжу Бацзе солит суп и с довольным звуком заглатывает всё одним залпом. – Ха, – хрипит он, – Эти уроды правда думали, что мы дадим им нашу обезьяну без боя. – Бацзе, – Трипитака возмущенно подстегивает его, – Нельзя так разговаривать. – Он видит, как неловко небесный свин прижимает уши, и тон его голоса смягчается. – Но в общем, ты прав. Боюсь представить чем бы всё кончилось в худшем случае. – Я не боюсь отметелить парочку выскочек, мастер, – горделиво признается Бацзе. – Насилие это не выход… – Мы бы не оставили Укуна один на один вместе с ними! – врывается в диалог Ао Ле, скорее возбужденный, чем напряжённый. – Боюсь признаваться в этом, но спасать надо было бы скорее их от Укуна. Уголки губ Трипитаки слабо подрагивают, но он сохраняет беспристрастность. – А что ты думаешь, Укун? – неожиданно спрашивает Бацзе. Три пары глаз настигают его в ту же секунду. Укун медленно моргает, загнанный в угол таким вопросом. – Я… – странный ком селится в его горле и секунда сглатывания кажется ему бесконечной вечностью. – Я бы не хотел с ними драться. – Здравая мысль, – прохладно отвечает Бацзе, расслабленно опуская взгляд в дно тарелки. Укуну кажется, что что-то поменялось. Он не уверен, что именно. И ему страшно предполагать. Но, возможно, Один раз в жизни, (второй) (третий) (четвёртый) Он может закрыть глаза с чувством безопасности за спиной. Он может закрыть глаза и позволить этой иллюзии поглотить себя.