Like an Oleander

Он был стратегом, сколько себя помнил. Но в момент, когда самая важная часть его плана должна была осуществиться, оказался абсолютно безоружен. Он не знал, в какой момент не смог этого сделать. Может, когда Трипитака сомкнул губы и посмотрел на него с таким умалением, от которого у него заболело сердце. Или в тот момент, когда золотые глаза Сунь Укуна залились мстительной кровью. Но он не смог. (И это его проблема.) Он не смог и спустя несколько часов измотанного боя, когда Укун прижал его, как пугливое животное. Они скользили в небесах, как дикие птицы, оставляя за собой кровавые росчерки. Они метались сквозь реальности, опережая друг друга на каждом шагу и сталкиваюсь взглядами каждый раз, когда снова находили друг друга. Они сталкивались в жестоком поединке, обменивались ударами, от которых у обычного человека могли сломаться кости. И всё равно… и всё равно… И всё равно… у него был неопровержимый туз в рукаве, ведь так? Всё началось с этого примитивно желания и всё должно было им закончиться ещё давно, но в какой-то момент всё пошло не по плану. И он сам в этом виноват. Он смотрит на Царя Обезьян, который идёт к нему выверенными, широкими шагами. Кровь капает с раны над его бровью, но холодная решительность во взгляде – то, с чем он действительно давно хотел поквитаться. Это охлаждает тревожный рассудок. Это возвращает к нему то чёткое желание, с которым он и начал весь этот спектакль. Именно поэтому, наверное, так весело рушить всю уверенность Сунь Укуна, снимая собственную маску. Тот, кто взял его лицо, широко распускает руки. С шелестящим звуком чужое лицо сползает с него, как вторая кожа.

***

Укун округляет глаза, когда это происходит. Тысячи теней скользят уродливым карнавалом, их искаженные гримасы радости падают на Царя Обезьян обезличенным воспоминанием. Странное чувство тревоги пресекает его желание немедленно атаковать. Тысячи теней вьются у золотых ног, тысячи волков и орлов жалостливо клокочат, прослеживая выцветающую белую шерсть. Туманный очертания Царя Обезьян рассеиваются с каждой прожитой секундой и Сунь Укун позволяет себе замереть, чтобы в последний раз убедиться в том, что он видит. Белая шерсть. Шерсть цвета слоновьей кости. Шерсть цвета смерти. Шерсть цвета луны. Белая шерсть. Великий Мудрец, Равный Небесам, замирает. И, возможно, впервые в жизни, ему по-настоящему страшно.

***

План Михоу был абсолютно прост: внедриться в команду паломника Сюаньцзана, понять, почему Укун предпочёл отправиться с ними в путешествие и, в конце концов, убить их всех. Чтож. Он действительно понял, почему Укун выбрал их. Они были хорошими ребятами. Добрыми. Удобными. И это именно тот момент, в который его план начинает идти под откос. Потому что он привязывается к этому монаху. Михоу понимает, почему Укун выбрал их. Он разрабатывает план убийства в своей голове. И оттягивает. Оттягивает. Оттягивает. (Может, если Сунь Укун не вернётся, он сможет сделать вид, что никогда не был кем-то другим?) Но Сунь Укун возвращается. Сунь Укун возвращается и черт возьми как обЫЧНО ВСЁ ПОРТИТ ПОТОМУ ЧТО ЭТО ЕГО ГРЕБАННОЕ ХОББИ Сунь Укун возвращается. (В последний раз.) Они снова здесь, он смотрит в золотые глаза, полные настолько искреннего недоумении, что прошлый Михоу бескорыстно поверил бы в эту ложь. Но он не прошлый Михоу – он мстительный призрак самого себя, настоящая тень, которой его так сильно хотел сделать Сунь Укун. (Мутное воспоминание проскальзывает между пальцев, мягкие золотые волосы заплетаются в короткие косички сами собой – кажется, сколько бы времени ни прошло, мышечная память его тела никогда не забудет этих движений.) Шестиухая Макака смотрит в глаза Царю Обезьян. И, прежде чем он успевает что-либо предпринять, бьёт его под дых. Укун выдыхает весь воздух, прежде чем врезаться в валун. Он откашливается, неверие читается в его глазах, но он успевает увернуться во второй раз от мстительной пощечины. – Ми… – Его зубы трескаются о теневую булаву Михоу. Укун отшатывается назад, неуверенно балансируя между своим бешенством и новообретенным смятением. Шестиухая Макака щурит глаза, её змеиные зрачки проницательно сужаются, готовясь к выпаду на Царя Обезьян. (И всё же, несмотря на всё, Укун готов драться. Это даже похвально.) Кажется, он слышит краем уха, как разочаровываться в нем паломники. Плевать. Он знал это с самого начала. – Укун, пожалуйста, объясни, кто это… (Ао Ле кажется таким напуганным.) Она делает выпад. – ЧЕРТОВ ДЕМОН ПОДМЕНИЛ НАШЕГО УКУНА! (Чжу Бацзе свозит новообретенной ненавистью.) Он смотрит на них всех. – Я ведь с самого начала это понял… (Ша Вуцзин смотрит на него с чистым презрением, которое он, вероятно, даже заслуживает.) И впивается когтями в стоящего позади монаха. Трипитака хрипит, поднятый в воздух. Михоу беспощадно царапает когтями его шею, с холодным расчётом наблюдая, как под когтями собирается кровь. Ах. Да. Это часть шоу. Это всегда было его частью, верно? Они НИКОГДА не могли его полюбить. Ни в одной вселенной. Он видит это. Видит это в их эмоциях, чувствует это в их запахе, слышит это в их мыслях (или своих собственных). Их мысли такие ПРОТИВНЫЕ и он НЕНАВИДИТ всех них, потому что им было достаточно того, что он оказался просто актёром, чтобы перестать его любить. Хороший образ, сквозь который всё время выглядывали несовершенные детали. И это несовершенство нравилось. Но какому танскому монаху понравится, когда несовершенство составляет всё, что находится под маской? Михоу рычит. Люди всегда были лицемерны и мелочны. Он надеялся, что, огородив себя от этого, он обретает покой, но Укун оказался не лучше человечества. Укун… Укун был в тысячу раз хуже. И даже так они всё равно продолжали выбивать его потому ЧТО ОНИ ЧЁРТОВЫ ЛИЦЕМЕРЫ И ОН ТАК СИЛЬНО ИХ ВСЕХ НЕНАВИДИТ…. дыши дыши дыши…. Михоу рычит. И замирает. Он не может убить Укуна. Он не может лишить его жизни. Он не может причинить ему настолько сильную физическую боль, от которой Царь Обезьян никогда не оправится. Но он может лишить его смысла жить. Это и было изначальным планом, верно? Михоу просто поддался очередной слабости. Слабости, которую должен был вырвать из себя ещё сотни лет назад. Слабости, которая должна была умереть с тем человеком, который похоронил Гору Плодов и Цветов. И олеандры, растущие там. (В какой момент «я люблю тебя» превратилось в «ненавижу»? Михоу слишком устал, чтобы думать об этом.) Он впечатывает монаха в землю. Сдавленный хрип Укуна раздаётся откуда-то позади. – ОСТАВЬ ЕГО В ПОКОЕ...! Прежде чем Укун успевает понять, его окружают десятки теней. Они накидываются кучей, прижимая Царя Обезьян к земле, но даже так Михоу приходится стискивать зубы, чтобы не дать ему вырваться на волю. Он не может убить Укуна. Он может убить паломников. И Укун будет жить с этим вечность. (Это то чего он так хотел, не так ли?) Прежде чем Михоу успевает обдумать следующее действие, яркая вспышка зелёного света рассекает воздух. Он отскакивает назад, теневая булава материализуется в его руке и он презрительно смотрит на фигуру дракона, возвышающегося над кашляющим кровью монахом. Михоу испытывает смутное чувство дежавю. Он моргает – и секундной вспышкой сбивает дракона с ног. Ао Ле, сын великого Дракона Запада, откашливает пыль и собственную кровь. Вы мне не ровня, шипит его ядовитое сознание, вы должны умереть, потому что Укун этого заслуживает, захлебывается стон в его груди. И, возможно, некоторым вещам действительно лучше умереть вместе с ними. Прежде чем Михоу поднимает булаву, её выбивают из его рук золотые грабли. Михоу шипит, одергивая обожженую силой удара руку. Его глаза быстро скользят по траектории удара и он едва успевает увернуться от второго выпада граблями. Чжу Бацзе поднимает монаха за плечи. Шерсть на спине Михоу вздымается от ярости. Он не может расстрачивать силы зря, особенно сейчас, когда большая их часть сосредоточена на удержании Укуна. (Но он не может всё так оставить. Он не может просто сбежать, когда так близок к кульминации. Он не может оставить этого монаха жить после всего, что сделал с ним Укун.) Михоу не может останавливать время – он может только смотреть вперёд, выискивая лучшие для себя маршруты. Но чем ближе он становится к завершению своего плана, чем сильнее пытается слышать то, что произойдёт с ним прямо сейчас наперёд… тем сильнее он понимает, что её слышит больше ничего. ( –Михоу? – далёкий голос раздаётся где-то за его спиной. – Ммм? – Как ты думаешь, – он выдерживает мечтательную паузу. – Какова цена за убийство бога?) И Михоу открывает глаза. Монах перед ним – как на ладони. Ему достаточно нескольких секунд, чтобы Укун не успел выбраться из ослабленных оков. Один. Монах действительно оказывается у него в руках. Два. Лезвие ножа заносится над человеческой головой. Три. Михоу стремительно опускает руку вниз. Пять. Лезвие замирает. (Что я делаю?) Шесть. Что я делаю…? Семь. Что я делаю?.. Восемь. Что я делаю…. Девять. Десять. Одиннадцать. Его сердце пропускает удар И золотой посох рассекает его голову.