Полупадшие

- Блять, это просто блядски охуенно, когда ты так делаешь, - прошептал Гавриил, рисово-льняная имитация спермы стекала по его лицу, - Еще… - Азирафаэль натужился, залепив ему киселем глаза, - Ах, блять, да, еще, - в ноздри и приоткрытый, тяжело дышащий рот, - Блять, сука, да, ты такой сладкий, еще! - по шее и груди, горячее, температуры нежного желанного нутра. - У меня сейчас нахуй стояк прилипнет к животу от того, что ты со мной вытворяешь, - Гавриил размазывал "сперму" - по твердым бусинкам сосков, по колышущемуся от частого дыхания животу, по слипшимся ресницам и волосам, - Больше, больше, больше. У меня в ушах от тебя звенит. Архангел накачивает беспомощно стонущего херувима киселем под завязку, кажется, он сейчас из ушей польется. Пять или шесть шприцов Жане, никто не считал. Просто выпятив задницу и безропотно-жадно вбирая в себя каждую теплую вязкую капельку. Гавриил мог бы и покудесить, но так не интересно. Ладони скользят по вздувшемуся животу, а рот покусывает истерически сжатый анус. - Пока не надо, прелесть моя, потерпи немного, мой хороший. Тебе хорошо? Азирафаэль отвечает томным, изнуренным стоном. Гавриил круговыми движениями массирует сфинктер, давит, постукивает по нему кончиками пальцев, и это медленно сводит с ума. - Дай мне…. Ах, блять!! Горячая сильная струя ударяет архангела в лицо. Ему требуется некоторое время, чтобы стряхнуть липкую завесу и начать дышать. - Твоя киска балует меня сегодня, - прорычал Гавриил и начал старательно втискивать язык в стиснутое очко, - Разожмись для меня, сладкий. Вот так, чтобы прямо текло из тебя, чтобы я видел. Потрясающе, наверное я, бля, сплю. Подбирает языком струйки, что как стрелки по колготкам бегут по бедрам, ягодицам, подтянувшимся яичкам. Не пропустил ни одной. - Знаешь, я бы нассал в тебя и вылакал, не стесняясь. Ты только скажи. У тебя такая великолепная задница, что в ней даже моча станет нектаром. Я бы напихал тебе в нее запретных плодов сколько влезет и жрал их из тебя до блевоты. Ты только скажи, Азирафаэль, только скажи… Кроули поднял брови. Вернее поднял бы, если бы они имелись у него в змеином обличье. Йобен-бобен. Более кинкового зрелища он еще никогда не видел. А ему всего лишь до зуда в хвосте было интересно, какую-такую порнографию покупает Гавриил каждый Божий день. В 5D, бля. Со спецэффектами. Поначалу это было даже смешно. Вся эта совершенно инфернальная болтовня, выливающаяся изо рта архангела, как поток ебаной лавы. Половина Ада полопалась бы со смеху. Но затем Гавриил начал бить Азирафаэля по большой мясистой заднице, и чешуя на любопытно свисающем с пророческой книги Матери Шиптон теле завибрировала от негодования. "Не вмешивайся," - ввинтилась в его мозг властная, твердая, как член мысль, прибивая змея к кожаной обложке. Проклятье. Фиалковые глаза всего миг глядят прямо на него, однако этого достаточно, чтобы окоченеть нахрен. Громкий шлепок, Азирафаэль хнычет и прячет покрасневшее лицо в скрещенных на наспех накудесенной кушетке руках. Большая, трясущаяся под хлесткими лещами задница. Наверное, такая румяная сейчас. "Если ты сделаешь ему больно, я убью тебя." "Да ну?" - бровь Гавриила иронично прыгнула вверх, ох, и эта блядская жеманно-формальная ухмылочка, проступившая сквозь открытую, кричащую похоть на его лице - Кроули мечтал когда-нибудь съездить по ней кулаком. “Посмотри, ему нравится.” Архангел врезал посильнее по сочным булкам, и херувим закудахтал, подбрасывая бедра вверх. - Еще? - Ах, дорогой, да, еще!! “Вот, видишь?” - победное. И трахает он Азирафаэля тоже победно, втаптывая гордость Кроули в грязь, словно нагло пожирая огромный сочный кусок торта перед голодающим. Но демон, несмотря на неебическое желание вывернуть этого породистого петуха наизнанку, не мог не признать, что разворачивающаяся перед ним картина способна увести с натоптанной дорожки даже самого фанатичного праведника. Он даже почувствовал себя так, как если бы искушали его самого - странное переживание оказаться на другой стороне и ощущать, как тебя нагибают, побеждают, наполняют не находящей выхода страстью. Куда ему деваться? Он и так уже испорчен дальше некуда. Оказалось, есть куда. Только тот, кто находится очень высоко, способен пасть так вкусно, всмятку, сдувая потные волосы с щерящегося от удовольствия лица. “Когда ты успел, Гавриил? Я шесть тысяч лет оббивал порог этой сахарной булочки, чтобы только сейчас понять, как мне не хватает ее. Только сейчас, глядя, как ты трахаешь самого дорогого, любимого ангела на свете, к которому я боялся платонически притронуться, чтобы не запачкать своей адской грязью, а ты, ты просто ебешь его, так спокойно и свободно на моих глазах, и словно весь мир у твоих ног”. “Блять, я завелся,” - страшно это понимать. Гавриил подмял ангела под себя, усиливая мокрые, глубокие толчки, шепча Азирафаэлю на ухо то, что Кроули не может услышать и бесится, потому что ангел улыбается своему ебарю в ответ и внутри что-то вдребезги, блять, разбивается. Наверное, понимание, КАК на самом деле он был дорог ему все это время. Атлетически сложенное, выносливое тело двигается еще несколько невыносимых минут. Пожалуй, самых невыносимых в его жизни, даже хуже, чем весь четырнадцатый век. Но Кроули не может не смотреть. Это завораживающе красиво и отвратительно одновременно. На раздвоенном языке оседает их вкус. Теплый Азирафаэлевский, но с привкусом озона и металла. Когда Гавриил ликующе вонзается в него, а херувим вскидывается, дрожа от наслаждения, Кроули наконец находит в себе силы уползти. *** Кроули очнулся со всхлипом, с которым младенец выпадает из утробы матери. Темно, темно, блять, блять, страшно. Если он развоплотился, то это пиздец. Они, то есть демоны, набьют его душой косяк и с наслаждением выкурят его в глухое и бесконечное НИЧТО. Нет, в Аду не гладят так нежно по щеке. Кроули никогда не был человеком, не начинал свой жизненный путь, лопоча в детской кроватке, и его не баюкала материнская рука; но если бы демон был знаком с этим чувством, то описал бы происходящее именно так. Рука была очень трепетной и теплой. Кроули с трудом разлепил саднящие веки. В своей постели, нагой, и не следа от ран. - Мы изничтожили по меньшей мере полдюжины этих тварей, - голос Гавриила подрагивал, его лицо было пепельно-серым, - Хорошо, что Наверху не такие упертые парни, иначе бы Азирафаэлю не поздоровилось. Он был тут же и держал голову Кроули в ладонях. Мягких и заботливых, вызывающих широкую змеиную зевоту. Демон почувствовал себя самым жалким созданием на свете, когда на долю секунды дал слабину и постарался прильнуть к его рукам как можно сильнее. Ангел мягко, умиротворяюще улыбнулся на это. Выглядел он тоже неважно, под глазами залегли темные круги. - Может, повесишь подкову у себя над дверью? Или крест? - Гавриил, казалось, ни секунды не мог устоять на месте, расхаживая взад-вперед. - Пошел ты. А мне входить как, через окно? Хуй там плавал, - огрызнулся Кроули. Гавриил растянул губы в улыбке. Не в той уродской ниточке из его сна, а точнее клочка реальности, пронесшегося перед глазами на грани смерти от яда адской гончей. А в настоящей, хоть и измученной, но полной облегчения улыбке. Затем подошел ближе и коснулся обнаженного тела Кроули в нескольких местах. - Что это ты сделал? - подозрительно спросил Кроули, к вящему неудовольствию своему покрываясь мурашками, - Перекрестил меня, что ли? Шутку понял, принял. Вот только не смешно нихуя. - Защита от демонов, - прошептал Азирафаэль с широко распахнутыми глазами, и, предупреждая вопросы, добавил, - Направлена вовне. Это таинство мне недоступно. Демон не мог заставить себя поблагодарить архангела, хотя и слова презрения застряли в горле, точно комок грязных носков. Желание выдернуть ему позвоночник голыми руками никуда не делось. Перед мысленным взором так и стоял истомленно стонущий Азирафаэль, тающий в широких ладонях, как блядское мороженое. Они боролись взглядами, пока в фиолетовых глазах не сломалось что-то с бриллиантовым хрустом. - Если тебе так трудно принять мою помощь, можешь считать это платой за то, что спас Азирафаэля от казни, - выдохнул архангел, склоняясь и осторожно, словно демон мог его тяпнуть, целуя плотно стиснутые губы. Растения вокруг увядали и одновременно бурно цвели, прожигая свои стремительные жизни в свивающихся друг с другом потоках ненависти и любви.